– Нет, – пробормотала она. – Никогда.
– У вас есть какие-нибудь подруги или друзья? Родственники?
Друзья у нее были, но сейчас ей не хотелось оставаться ни у кого из них. Что же касается родственников... Она покачала головой.
Рубен посмотрел на нее. «Как крыса, захлебнувшаяся в канаве», – подумал он. Потом он опустил глаза на свой собственный костюм. От штанины брюк, ближайшей к печке, начал подниматься пар. Он расхохотался. Она проследила его взгляд, заметила пар, взглянула на себя. От нее тоже поднимались вверх сизоватые струйки. Она откинула голову и буквально завизжала от хохота. Еще никогда в жизни она так не смеялась.
Ее хохот становился все тоньше, задыхающийся, неуправляемый, балансирующий на грани истерики. И вдруг так же внезапно она разрыдалась, тело ее сотрясали конвульсии, грудь судорожно вздымалась от боли. Рубен прижался к обочине и остановился. Он беспомощно сидел и смотрел на нее, не зная, как утешить. Машина наполнилась паром, как банная комната, и уже больше не веселила. Он протянул руку и выключил печку.
Мало-помалу плач утих. Самообладание вернулось к ней. Она вытерла лицо от слез, но это был напрасный труд: платок, как и все остальное, был насквозь мокрым.
– Мы поедем ко мне, – сказал он. Он развернул машину на юг, в направлении Вест-Флэтбуш. – Это против инструкций, ну и черт с ними, с инструкциями. Мне в любом случае придется провести с вами следующие несколько дней, так что будет даже лучше, если я поселю вас там, где смогу за вами присмотреть. Вы умеете готовить?
Она пожала плечами:
– Так себе. Лучше всего у меня получается писать красками. Я люблю писать красками.
– Вы любите писать красками? Это мы прибережем на потом. Пока что довольствуемся вашим умением готовить. Даже если оно так себе. Считайте, что это будет ваша арендная плата. Вам что-нибудь понадобится?
– Для готовки?
– Нет, для себя. Ведь все ваши вещи пока остаются в квартире.
Она пожала плечами:
– Хорошо бы принять душ. И переодеться во что-нибудь.
– Я заеду к сестре, после того как сам переоденусь. Она растолстела, но когда-то была худенькой. Примерно вашего размера. Она никогда ничего не выбрасывает. Живет в надежде, я полагаю.
Он спросил себя, почему он это делает, почему уделяет ей такое особое внимание. Дело было не в том, что она потеряла мужа: она была далеко не первой привлекательной вдовой, с которой ему приходилось встречаться по делам службы. Но она казалась ему до странности одинокой, никогда и ни в ком он еще не встречал такого одиночества. И она тогда улыбнулась ему этой своей таинственной улыбкой. Вопреки доводам разума, он был в какой-то степени очарован. Завтра он все объяснит капитану.
Она чувствовала себя странно, стоя голой в его ванной, вся покрытая гусиной кожей. Ее отражение множилось в его зеркалах – тонкое тело, темное и блестящее. Повсюду ее окружали вещи Рубена: электрическая бритва, одна-единственная зубная щетка, совсем истершаяся по этой причине, флакончик лосьона «Клиник», вереница мужского белья, вывешенного сушиться над ванной. Ничего женского, никаких следов жены или постоянной подруги. Она спросила себя, что она делает, как получилось, что она оказалась здесь. Почему он так старается быть рядом с ней? У него что, нет других дел, других расследований, требующих его участия? Неужели он подозревал ее в соучастии? Или что-то знал?
Она взяла еще одно полотенце из шкафа над баком центрального отопления и начала вытираться во второй раз. Ничто, казалось ей, никогда не сможет высушить ее до конца. Ее одежда валялась грязной кучей на полу. Она наклонилась, чтобы развесить ее на радиаторе.
Когда она поднимала свой плащ, маленький деревянный гроб выпал из кармана, в который она его положила. Он был примерно пяти дюймов в длину, двух в ширину и выкрашен в белый цвет. На каждой из двух сторон сбоку и на дне были выведены имена разных богов, относящихся к ритуалу Конго. На крышке маленькими, корявыми, черными буквами было написано имя Рика, рядом с изображением Папы Небо, оракула мертвых в религии
Этот гроб был маленьким. Следующий будет немного больше. Третий – еще больше. Последним из всех будет настоящий.
По телу Анжелины пробежала дрожь. Она отковырнула крышку, сломав ноготь. Как она и ожидала, маленькая коробочка была наполнена золой: язык Рика – то, что от него осталось.
Все еще дрожа, она высыпала пепел в унитаз. Разломав гробик на крошечные кусочки, она завернула щепки в туалетную бумагу и бросила их поверх золы, потом спустила воду.
– Вуду, – произнес он.
– Простите?
– Вуду. Что вы об этом знаете?
Они сидели на кухне, доедая кэрри из ягнятины, приготовленное Анжелиной. Ему пришлось остановить ее, когда она хотела добавить сливок в соус – он все еще соблюдал закон, относящийся к кошерной пище. «Интересно, – подумал он, – имеет ли это какое-то значение в такие вечера, как сегодняшний».
