В старших классах Лорен носила короткую мальчишескую стрижку, очки в проволочной оправе и постоянную ухмылочку. Не сказать чтобы некрасивая, но без милоты, однако некоторые парни (Беверли это поражало) находили ее привлекательной, в отличие от старшей сестры (что последнюю сильно озадачивало). Каждая фотокарточка Лорен на доске объявлений год за годом демонстрировала скалящуюся улыбку или улыбчивый оскал; она не менялась, как это ни удивительно. «Мордаха как у питбуля, и характер такой же», – подло выразился Стив. Но Беверли это только рассмешило.
Ну и София. Бледная, но красивая, хрупкая, с вечно озабоченным лицом. Трудно воспринимать всерьез сестру, которая на девять лет младше тебя.
А где Вирджил? Ни одной его фотографии, надо же.
Зато доску объявлений украшал Уайти в разных видах. Семейные фотки, публичные. Вот папа замер над именинным тортом с зажженными свечами, в окружении детей. А вот осанистый Джон Эрл Маккларен, мэр Хэммонда, в черном галстуке, празднует годовщину открытия шлюзов на канале, стоя на барже вместе с политиками местного и федерального значения.
Дурачащийся, смешной папка и рядом строгий Джон Эрл Маккларен, пожимающий руку Марио Куомо, губернатору штата Нью-Йорк, на сцене, украшенной гигантскими гладиолусами, похожими на торчащие грозные шпаги.
А где тут Джессалин?
Беверли оторопела: ни одной фотографии, только на групповых снимках, где она кажется периферийной фигуркой. Беверли с младенцем… Том с сидящим у него на плечах малышом… и Джессалин, глядящая на них с улыбкой счастливой бабушки.
И только на фотографиях двадцатилетней давности и больше.
– Нынешней мамы как будто не существует.
До сих пор Джессалин была безупречной женой и матерью. Невидимкой. Счастлива жить для других, а сама словно и не существует.
Муж ее боготворил. Детей ввергало в смущение то, как отец целует матери руку, как обнимает ее и зарывается носом в ее шею, вроде такая игра. А с какой нежностью они приветствовали друг друга! Пожилые, и так нехорошо себя ведут…
Уайти, как и дети, принимал Джессалин со всеми потрохами. Они даже не задумывались. Это данность.
Они пытались убедить мать тратить деньги на себя, а не только на подарки другим людям.
– А что я м-могу себе купить? – заикаясь, вопрошала она.
– Одежду, новую машину.
– Но у меня столько одежды, включая меховые шубы, до конца дней не сносить, – протестовала она. – И машина у меня еще совсем новая.
– Мам, ну что за глупости ты говоришь. Какая же она новая?
– За этим, как вы знаете, следит ваш отец. Машина мне нужна, чтобы проехать несколько миль и вернуться домой. Я же не лягушка-путешественница.
– И зачем мне новые тряпки? У меня прекрасная одежда. Ваш отец настоял на том, чтобы подарить мне норковую шубу, которую я не ношу. У меня дорогущие цацки – и куда их носить? В Хэммонде? А сколько ненужной обуви! Что поделаешь, я такая, какая есть.
Но они ведь не над ней смеялись, а просто смеялись – ласково, как бы ее защищая.
Все домашние расходы лежали на плечах Уайти. Несколько лет назад он настоял на роскошной реновации кухни, хотя Джессалин сопротивлялась: гранитные рабочие столики, испанский плитняк на полу, утопленное освещение, плита из нержавеющей стали – настоящее произведение искусства, новый холодильник, новая раковина. Получилось как на картинке в глянцевом журнале и за большие деньги.
– Это для нас? Для
Уайти отвечал за все: состояние крыши и труб, подъездная дорожка, уборка снега, стрижка газона, подрезка кустов и старых деревьев. «Излишние траты» в понимании Джессалин распространялись на покупку цветов для ее сада, на музыку ветра для террасы и на «самый лучший» птичий корм, включая темные зерна подсолнуха, помимо обычных кукурузных зерен, для привлечения редких птиц вроде красных кардиналов.
Уайти нередко говорил с протестующим видом:
Это стало популярной шуткой не только в семье, но и в узком кругу. Да уж.
С выражением лица Граучо Маркса.
А на самом деле? Соседи полагали, что Маккларены не беднее других жителей Олд-Фарм-роуд, поскольку фирма «Маккларены инкорпорейтед» – «прибыльная». А для подрастающих детей это была такая же деликатная тема, как сексуальная жизнь родителей, и они предпочитали это не обсуждать.
Беверли вздрагивала от одной мысли. Нет!
