Врач-терапевт? Очень короткая стрижка, но хотя бы не лысая. Джессалин ее раньше не видела. Вирджил со многими в больнице перезнакомился, а некоторых даже зарисовал. Он ходил по коридорам и делал наброски (с разрешения «моделей», хочется надеяться). Завязывать такие мимолетные знакомства – это в его духе.
Молодая женщина на прощание трогает его за плечо. Вирджил улыбается ей вслед, снова садится, берет пальцами что-то с ее тарелки и начинает есть, довольный, что его оставили одного и можно раскрыть блокнот для рисования.
Видно, что он мгновенно забыл об этой женщине.
«Очистил душу», любил повторять он. Что он в это вкладывал, можно было только гадать.
– Том! Что ты делаешь?..
Он снимал на айфон (явные) отцовские увечья. Округлые, похожие на ожоги ранки на лице, горле, руках и даже на предплечьях, хотя в день «аварии» он был в рубашке с длинными рукавами и в пиджаке.
– Ты вторгаешься в личную жизнь отца, Том! Ты же знаешь, как папа не любит казаться слабым или больным. Он бы категорически возражал против того, чтобы кто-то увидел его в таком непритязательном виде…
Как же не вовремя в палату вошла самая бойкая из его сестер. Том этого никак не ждал. Уайти пребывал в «мирном», бессознательном состоянии, не ведая (Том не сомневался), кто находится с ним в одном пространстве. Он дышал медленно и ритмично, а не судорожно, как раньше, но с хрипотцой, словно кто-то сминал бумагу.
– Я говорю с тобой, Том! Не делай вид, что ты меня не слышишь.
Том продолжал фотографировать, словно ее не слыша. Старший брат не обязан отчитываться перед младшими за свои действия, и с годами это правило не меняется.
Лорен попыталась вырвать айфон из его рук, а в результате он ее оттолкнул.
– Как ты смеешь, бандит?
– Не лезь не в свое дело.
– Папа – это мое дело.
Они словно вернулись в свое детство. В юность. Двое лихих Маккларенов, с которыми остальные предпочитали не связываться.
– Папа – наше общее «дело». И не ори, а то он может услышать.
– Сам не ори. Ты стоишь прямо над ним.
Том пока не собирался никого посвящать в эту передрягу.
Сделав дюжину фотографий, Том послал их самому себе на почту. После чего спрятал телефон в карман.
– Я… мне кажется… в данных обстоятельствах… – Лорен уже не говорила как командир; ее голос дрожал. – Когда папа выглядит таким старым… таким беспомощным… мне кажется, это нехорошо.
– Ладно. Извини.
– Ты же знаешь, какой он чувствительный, какой тщеславный…
– Эти фотографии никто не увидит, обещаю.
– Тогда зачем снимать?
– Для архива. Для себя.
Он уже успел обсудить ситуацию с Мортоном Капланом.
Мол, есть основания подозревать, что отцовские увечья не являются следствием сдетонировавшей подушки безопасности или автомобильной аварии.
– Я не исключаю, что это электрошокеры.
– Электрошокеры? То есть полиция?
– Да. Не исключаю.
Каплан не отреагировал так, как можно было ожидать от приятеля Уайти Маккларена.
Даже после того, как Том показал фотографии в айфоне, у доктора оставались сомнения.
– Но зачем? Зачем полицейским проделывать такое с пожилым человеком, у которого случился инсульт за рулем?
Умоляет. Он видит всех как в тумане.
А сам где-то на глубине, вроде акулы.
Кое-как передвигается. Ноги и руки налиты свинцом.
Их голоса до него слабо доносятся.
Говорить не может, гортань запаяна.
Конечности с трудом преодолевают липкую водную среду.
Он никогда не был хорошим пловцом. И дело уже не поправишь.
Но дышать кое-как пока удается.
В горле проделали дырочку и воткнули туда соломинку. Через нее воздух доходит до мозга, поддерживает в нем жизнь.
Ошибочка. Дырочка проделана в трахее. И в нее вводят какую-то жгучую кислоту.
В ноздри вставлены легкие пластиковые трубочки для подачи кислорода.
Катетер связан непосредственно с сердцем. Оно ритмично сокращается.
Они вскрыли его черепную коробку. Он слышал звуки дрели. Втягивал запахи паленой кости. Свисал лоскут кожи. Кровь с шумом втягивалась через соломинки.
Остается надеяться, что они полностью удалили из вен старую зараженную кровь. Всю ночь работают помпы, точно насосы в выгребной яме.
Бесконечная ночь. И дни воспринимаются так же.
Дикая усталость! Но сдаваться он не собирается…
Наконец (в очередной раз?) он всплывает почти к самой поверхности. Видит бурлящие слепящие буруны, сквозь которые он должен пробиться…
А по ту сторону – лица, голоса.
– Мама и София едут со мной.
– Постой! Маму отвезу я.
– Ты ее утром отвозила. Она сама предложила поехать со мной.
– Но нам с мамой надо поговорить!
– Ах,
Вот так она вдруг превратилась в пассажира, которого куда-то отвозят.
И говорят о ней в третьем лице.
