…Иван храпел как бегемот. Федор вертелся, вспоминая события последних дней, испытывая острое недовольство собой оттого, что пропустил что-то, не распознал, не врубился… Храп Ивана мешал сосредоточиться, и Федор представил себе, как накрывает храпящего Ивана подушкой. Иван храпел в два захода — подвывая на вздохе и ревя турбиной на выходе. Видение Ивана, накрытого подушкой, становилось все настойчивее, и Федору ничего не оставалось, как встать с постели — во избежание беды. Он оделся, не представляя хорошенько, что собирается сделать — то ли прогуляться при луне, то ли расположиться на диване в гостиной. В коридоре было темно, ночник не горел. Федор вернулся за фонариком, который лежал на тумбочке около кровати Ивана.
Коридор в неровном свете фонарика напоминал грот, и стало как-то особенно заметно, что дом стар, ручки на перекошенных дверях ободраны, а щелястые половицы провалены. Он представил себе, как гости Рубана баррикадируются на ночь тумбочками и комодами и чутко прислушиваются к шорохам и скрипам извне. Проходя по коридору мимо комнаты Елены, он замедлил шаг. Вспомнил, как утром смотрел вслед уходящей Саломее Филипповне, находясь под впечатлением их разговора, полного обиняков и полунамеков. Ему казалось, он почти понял, что она хотела ему сказать, что-то носилось в воздухе — он вспоминал ее интонации, жесты, взгляд; как слепой нащупывал дорогу… что-то зрело в подсознании и готово было пустить росток. А потом пришла Елена с бутылкой красного, и хрупкая мысль разлетелась в прах. Ничего, утешил он себя, пройдем по этой дороге снова, только и всего. Елена сказала, что у нее есть «Каберне»… Елена! Знавал он таких Елен, раздираемых романтичностью старых дев и цинизмом зрелых, опытных, много повидавших в жизни женщин. Еще бравада в силу ложно понятого постулата, что
Он поднял руку, собираясь постучаться в дверь актрисы, но вдруг замер, осененный внезапной догадкой, и обозвал себя безмозглым идиотом. А ведь она выразилась вполне ясно… Саломея Филипповна! Черт!
Он стоял с поднятой рукой, забыв, что собирался постучать. Фонарик вдруг замигал и погас. Наступила кромешная тьма. Федор почувствовал, как встал дыбом загривок и мгновенно усилился слух — тут же проявились из небытия всякие звуки, скрипы и шорохи, а обоняние вдруг ощутило запахи старого дерева, сырости и пыли. Издалека фоном прорывался могучий храп Ивана. Федору показалось, он слышит шаги, не столько слышит, сколько угадывает по едва заметному колебанию воздуха и дрожанию стен. Шаги, скрипнувшая дверь, скрипнувшая под чьей-то ногой ступенька…
…Он стоял под дверью Елены затаив дыхание, наклонившись вперед, превратившись в слух. Забыв, что собирался постучаться; рука, собранная в кулак, так и зависла на весу. Прошла минута, другая. Ни скрипов, ни шорохов. Тишина и темень. Федор выдохнул и распрямился — вольно! — раздумывая, что делать: немедленно мчаться к Саломее Филипповне или подождать до утра, а сейчас добраться до кухни, никого не разбудив, сварить кофе и вернуться к храпящему Ивану. Растолкать и рассказать о своей догадке. Федор взглянул на светящиеся стрелки часов. Два. Для визитов рановато. Или поздно. Значит, кофе. Он даже сглотнул, почувствовав вкус и запах крепкого кофе, и, ведя рукой по стене, на ощупь, пошел в сторону кухни. О Елене он забыл начисто.
Вдруг он услышал легкий шорох позади себя и инстинктивно дернулся в сторону, чем смягчил последовавший удар по голове; тут же крутанулся назад и выбросил кулак на звук сиплого дыхания нападавшего. Последовавшее «х-хэк» и отборный мат свидетельствовали, что удар попал в цель. Знакомый запах табака и перегара, знакомое сиплое дыхание…
— Дядя Паша, это я, Федор, — прошипел он.
На его лице заплясал луч фонарика; он зажмурился и закрылся рукой.
— Федя?! — изумился дядя Паша. — Ты чего в темноте?
— Батарейка села, а ночник не горит, перегорел, наверное.
— Ну, елы-палы твою дивизию! Я ж тебя чуть не прибил! Сильно вдарил?
— Терпимо. — Федор потер затылок. — А я вас?
— Ничего, сдюжим. Ну-ка посвети, посмотрю ночник. — Он пощелкал выключателем; снял со стены плафон и подкрутил лампочку; вспыхнул неяркий желтоватый свет. — Федя, ее выкрутили, — прошептал, оглянувшись.
— Может, сама?
— Не, сама не могла. Выкрутили. Ну, гад!
— Кто? — по-дурацки спросил Федор.
— Знать бы… На хрен?
— Осторожнее, там отпечатки.
— Выкрутить?
— Пусть пока горит, утром.
— А чего ты тут делал?
— Шел в кухню сварить кофе. Иван храпит, не могу уснуть.
— Ага, пошли. Я себе тоже чайку.
— Рубан один?
— Не боись, я запер дверь! — Дядя Паша вытащил из кармана почерневший от времени железный ключ.
