Ночь тебя найдет полностью

Мать Лиззи больше не холодная техасская блондинка с осиной талией на свадебной фотографии в досье и не изможденная женщина, нарисованная жесткой и неумелой рукой во время судебных заседаний.

Ее каштановые волосы блестят и слегка вьются, у нее худощавые мускулистые руки и торс, а улыбка такая натянутая, что напоминает жуткую татуировку.

Ее взгляд скользит по женственным перламутровым пуговицам на старом кардигане Бридж.

– Что-нибудь скажешь, Буше?

– Я бы сказала, рада знакомству, Николетт, но твое приглашение было не слишком вежливым.

– Здесь я Никки. Всякие «етты» тут неуместны – звучит так, как будто твоя киска хочет приманить самых отчаянных тюремных самок. Что нового?

– Нового? Видишь ли, Никки, копы тебя слушают. А стукачка практически с тобой спит.

Не с этого я собиралась начать разговор.

– Должно быть, это Элейн. Ее койка у другой стены моей кирпичной каморки. Иногда мы доставляем друг другу удовольствие.

– Ты знала?

Она пожимает плечами:

– Я адвокат. Мой отец был окружным прокурором в Луизиане, и не самым честным. Я научилась всему, когда он перекидывал меня через колено, а прут с дерева на заднем дворе велел выбрать и срезать самой. Я знаю все их трюки. Еще они…

– Они могут слушать нас прямо сейчас. Есть такое устройство с лазерным лучом, которое считывает звуковые колебания. Или зашили тебе что-то в подгибку брюк. Или прицепили под стол.

Я хочу просунуть под стол руку, но она хватает меня за плечо.

– Не надо. – В ее голосе настойчивость.

– Второй страйк. – Охранница Миша нависает прямо над Никки и сбрасывает ее руку с моего плеча.

– А за что был первый? – интересуется Никки с невинным видом.

– Спроси у Солнышка.

Миша удаляется, чтобы разнять обнимающихся за два столика от нас. Никки пожимает плечами.

– Мы можем только подержаться за руки, – говорит Никки. – Но об этом после. Ты хорошо себя чувствуешь? На вид ты настоящий параноик.

– Неужели?

– Это Джесс Шарп так тебя заводит? Слыхала, он вернулся к моему делу. Думает, что заставит меня признаться в убийстве ребенка, если засунет язык мне в ухо, что он несколько раз уже проделывал. Метафорически, разумеется. С такими, как он, я трахаюсь. И он знает, что я трахаюсь с такими, как он, – эти ребята ведут себя так, словно вот-вот кого-нибудь грохнут. Одна девчонка, которую он помог засудить, говорила, что думала, будто он влюблен, пока Шарп не защелкнул на ней наручники. И даже тогда сомневалась. – Никки наклоняется ближе: – Я слышала, его отстраняли. Напортачил на месте преступления. Девушка все еще числится пропавшей без вести. Но зачем я тебе это говорю? Ты ж у нас гребаный экстрасенс.

Последние два слова произнесены так тихо, что мне приходится читать по губам.

– Я предпочла бы, чтобы меня не называли гребаным экстрасенсом, – огрызаюсь я в ответ.

Никки оглядывается по сторонам, с преувеличенным драматизмом тыча себя в губы. Обнимавшихся выводят, обе охранницы на миг отвлеклись.

– Тут нельзя ругаться. Если бы они услышали, у тебя был бы третий страйк – и на вылет. Не думала я, что ты такая. Держи себя в руках. У нас мало времени. И у тебя злой голос.

– Потому что я злюсь. Ты мне угрожала. И я два с половиной часа ехала в это чистилище ужасных решений с Джессом Шарпом на хвосте.

Никки широко раскидывает руки, обнимая комнату:

– Ты что-то имеешь против людей, совершивших ошибки? Думаешь, ты лучше нас?

– Так вот что это было? – холодно спрашиваю я. – Ошибка? Убийство твоей дочери – ошибка?

Я выпускаю ей кишки прямо под настороженным взглядом Миши. Мне нужно самой почувствовать эту часть Никки. Чтобы убедиться в ее невиновности. Убедиться, что Лиззи – не выдумка, которая растает в тенях, если я проглочу две маленькие таблетки.

– Я усадила бы за праздничный стол на День благодарения любую в этой комнате вместо тех сучек из загородного клуба, которые от меня отреклись, – шипит Никки.

– Ты же не хочешь сказать, что здесь обрела новых друзей, – спокойно замечаю я.

Она наклоняется над столом чуть ли не до середины, в дюйме от нарушения правил:

– Ничего подобного. Половина здесь считает меня лайтовой версией Дарли Рутиер, потому что я убила одного ребенка, а не двух. Они думают, что мне самое место в камере смертников вместе с другими детоубийцами, с убийцей их любимой Селены и женщиной, которая проткнула восьмидесятилетнего мужчину ножом для нарезки овощей, а еще мясницким ножом и вилкой, а потом засунула ему в глотку на пять дюймов футовый штырь от лампы. И все же я предпочла бы съесть хороший стейк с кровью вместе с кем-то из них, чем с моей соседкой, которая объявила всем, что слышала, как я замуровываю в стену своего мертвого ребенка.