Я опускаюсь на бордюр.
Шарп нависает надо мной, огромная тень на фоне солнца, не произнося ни слова, пока я пытаюсь взять себя в руки.
Я думаю о затмениях. На небесах, прекрасных и ослепительных. На земле – тех, что укрывают пропавших девушек, чтобы мы никогда, никогда их не нашли.
Ботинки, кроссовки и шлепки спешат мимо, как будто человек, плачущий на бордюре перед заправкой, здесь обычное дело.
Как будто эти ноги принадлежат людям, которым плевать на девчушку с розовым бантиком, чье обезумевшее от страха лицо прижато к стеклу.
Как будто им ничего не стоит наступить на потерянный браслет, подобрать его, не задавая вопросов, отполировать до блеска и надеть на запястье.
Проходящий мимо мужчина стряхивает пепел с сигареты. Пепел обжигает мне руку, прежде чем черной снежинкой упасть на подол моего солнечно-желтого платьица.
Шарп садится на корточки, стряхивает пепел с моего платья, словно дурную примету. Машинальным движением брата, любовника, хитрого копа.
– Тебя подвезти? – спрашивает он.
Не могу решить, чем пахнет в салоне его джипа: горьким кофе сильной прожарки или порохом.
На ковриках повсюду комья земли. Камуфляжный холодильник «Бизон», в котором можно заморозить целиком сердце, занимает все заднее сиденье. Позади Шарпа валяется лассо, на петле, жесткой, как проволока, коричневое пятно, о происхождении которого мне не хочется думать.
Прежде чем забраться внутрь, я разглядываю кабину. Что-то подталкивает меня принять его предложение, как будто меня заставили в кои-то веки прокатиться на американских горках. Зажав в ладони громадную разложенную автомобильную карту Техаса, я забираюсь на пассажирское сиденье, ставлю рюкзак под ноги. Записка Никки спрятана во внутреннем кармане в ожидании расшифровки.
Пока Шарп включает зажигание, я шуршу картой, сложив ее в считаные секунды, и это нехитрое действие успокаивает меня больше, чем глубокие вдохи. Это как собирать деревянные пазлы «Менза», которые мама засовывала нам в чулки на Рождество. Вполне решаемая задача, если становишься с пазлом единым целым.
– Ее не складывали лет десять, – замечает Шарп. – Смейся-смейся, не стесняйся. Все надо мной смеются.
– Я люблю бумажные карты, – машинально отвечаю я. – Карты Земли. Неба. Они дают глубокие, а не поверхностные знания. Гугл-карты подскажут, как добраться из пункта А в пункт Б, но это пустая информация. Она не встроена в окружающий мир. А с бумажной картой начинаешь понимать географию. Когда водишь пальцем, прокладывая маршрут, – даже на пешей прогулке, – получаешь чувственный опыт. И маршрут навсегда застревает в мозгу.
– Попробую объяснить это моей одиннадцатилетней племяннице.
На мгновение я смущаюсь. Не хочу думать о Шарпе как о чьем-то дяде, как о том, кого кто-то любит. Только не с этим окровавленным лассо на заднем сиденье.
– Кто она? – Я резко меняю тему. – Женщина, которая напала на мой джип.
– Барбара Джин Макклин из Маккини, Техас, если верить водительским правам. Для друзей просто Барби.
– Ее и вправду так зовут? Теперь мне все ясно. Бубба Ганз один их этих друзей?
Шарп пожимает плечами, выезжая на шоссе:
– Один из немногих, которых много. Когда ей вынесут обвинение, узнаем больше. Патрульные обещали держать в курсе. Я пытался их отговорить, но они также намерены связаться с тобой.
– Ты сказал, что за мной не следили.
Тон у меня обвинительный.
Шарп пожимает плечами:
– Она клянется, что это случайность. Узнала твой джип. Твой номерной знак. Твой нос. Кто ее разберет? Для людей, которые ищут жертв в социальных сетях, это игра. Дает им цель. Чувство общности, как в церкви. У них повсюду наблюдатели. Система обмена сообщениями позволяет отследить номерные знаки. Я имел дело с наркоторговцами, у которых была куда менее изощренная система оповещения.
– А ты тут как тут. Совпадение?
– Как это у вас называется? Предопределение?
– Может быть, у пресвитериан.
Шарп почти улыбается, затем улыбка становится гримасой.
– «Я хочу принять участие в шоу».
Словно ножницы режут бумагу. Тон удивленный, хотя Шарп притворяется. Целый час ждал, чтобы мне это сказать.
– Ты не шутишь, Вивиан? – спрашивает он. – Ты поджигаешь легковоспламеняющиеся кудри еще тысячам Барби. Сотне тысяч.
Я смотрю в темноту тонированного пассажирского стекла:
– Я не хочу об этом говорить. И о разговоре с Никки Соломон не хочу, даже если это твое самое заветное желание. Просто чтобы ты знал, я не позволю какому-то медийному придурку разрушить мою научную карьеру. Или превратить жизнь моей сестры в цирк, чтобы она боялась выпускать моего племянника поиграть в собственном дворе или была вынуждена защищать себя – защищать
Моему гневу некуда выплеснуться в вакууме пикапа.
– Вивви, я все понимаю, – говорит Шарп. – Но не лучше ли сосредоточиться на другом благородном деянии – закрытии дела пропавшей девочки по имени Лиззи? Не на встречах в пустыне с марсианами. Пусть Бубба Ганз перебесится. Скоро ты ему надоешь.
