Ночь умирает с рассветом полностью

Жизнь пошла кривыми, темными тропами... Давно ли все было просто, спокойно: большой светлый дом-пятистенок, ситцевый полог над широкой резной кроватью, дедовский — желтой меди самовар на столе, тихая лампада перед темной иконой в переднем углу...

Василий Коротких, мужик лет сорока, ссутулил узкие плечи, вздохнул. Протянул к огню длинные, тощие руки, тоскливо оглядел тесную землянку: у почерневших от копоти стен притулились два топчана, у оконца столик из шершавых неоструганных досок. На столе грязно. Над одним топчаном висит на деревянном гвозде офицерский кортик, над другим ничего нет: Спиридон Никитин, второй житель землянки, ушел в тайгу зверовать, взял свою винтовку. А винтовка Василия здесь, лежит возле. Такое время, что нельзя без оружия...

А ведь еще недавно все было по-другому. Василий прикрыл тяжелые веки и словно наяву увидел своей широкий чистый двор, по которому важно вышагивал золотой голенастый петух, услышал сытое мычание своих коров, блеяние овец. Два коня было.

Все было. Жизнь была. А теперь ничего нет.

Василию стало жалко себя, вспомнилась жена, дочка Настя — ласковая, смышленая. Третий годик пошел...

Он перекрестился:

— Сохрани их, господи милостивый, не покарай за мои тяжкие прегрешения...

Печка в землянке из проржавевшей железной бочки, черт знает, как бочка попала в таежную глухомань-чащобу...

Василий подбросил в печь два смолистых полена. В бочке загудело пламя, на ржавых боках у нее проступили яркие красные пятна. Василий отвернулся: точно кровь.

Что-то Спиридон припозднился. Хотя дело таежное — уйдешь ненадолго, а проходишь бог весть сколько. К тому же год выдался неурожайный на зверя — зимой вовсе бедовали, впору было вылезать из своей берлоги, сдаваться на милость советской власти. А какая от нее милость может быть, когда вон сколько грехов на душу принято.

Дрова прогорели, выходить из землянки за новыми не хотелось: за стенами завывала пурга — видать, последняя февральская.

Красноватые отблески, ползающие по стенам от раскаленной печки, сначала померкли, а потом и вовсе погасли. В землянке стало темно. Даже огарка нет, чтобы засветить... Василий выругался, сунул в печку конец лучины. Пока раздувал, чуть не опалил бороду — борода у него длинная, жидкая, нос большой, хрящеватый, серые глаза навыкат, с тяжелыми веками.

Лучину воткнул в паз между бревнами.

Спиридону давно пора вернуться. Заплутаться не мог — не таковский мужик. С чего Спиридон так переменился? Молчаливый, задумчивый, глаза прячет. Уж не затаил ли чего худого, подлюга? То Христом богом клялся, что друг по самую смерть, а теперь морду воротит. Когда харчи кончились и больше недели они даже зайца паршивого не могли добыть, как он сказал тогда? Пойду, сказал, в деревню или в бурятский улус и выкажусь. У меня совесть не замаранная, я весь на виду, повинную голову и меч не сечет. Испокон веку на Руси так... А того, гадина, не сказал, что был правой рукой самого сотника Соломахи... Вот упырь этот Соломаха, только что крови не пьет. Спиридон ни на шаг от него не отступал — куда Соломаха, туда и он, как привязанный. Оба в кровищи, глаза дикие... В Троицкосавске в Красных казармах они, почитай, ни одного выстрела не сделали, а все шашкой. Как лозу арестантов рубили. Вскочат на коней, и пошла работа — умаются, взопреют, марш водку пить. Тогда эту молоденькую евреечку, Ида, что ли, ее звали, Спиридон прикончил. Нагайкой хлестал, потом шашкой полоснул. Из мертвой головы гребенку вытащил — на память, говорит. И по сей час в кармане гребенку таскает, как его страх не берет?

Да, были дела... Василий снова перекрестился: спасли святые угодники, вырвали из кромешного ада.