Он почувствовал, что ошибается слишком часто и слишком опасно. Да, руки сохранили прежние навыки, но вместе с ними сохранилась и та небрежность, топорность, что успела привиться за последние годы. Она оставляла недобрые следы. И там, где соскальзывала стамеска, срывался нож, царапал наждак, — уже ничего нельзя было поправить.
Соболев понимал это, но все равно бросался переделывать, что-то замазывать, — выходило еще хуже.
И вот — три столика рядом.
В работе Алеши Корней Лукич мог бы найти слабинки. Но только он, больше никто. Каждая деталь выверена, подогнана, отделана с любовью. Полировка тонка и чиста, дерево под ней кажется бездонным.
А рядом — столики Соболева. И всякий может увидеть, как срывалась рука мастера: вот пятна, вот грязные щели, наверху мутный слой полировки, отдающий жирной синевой…
Соболев стоял, смотрел. Потом поднял палку — и хрястнул наотмашь по одной крышке, другой. И было слышно, как стонет расколотое дерево.
Наверное, однажды весной закружил мокрый, ленивый снег. Большая круглая снежинка спустилась на тонкий травяной стебелек, да так и не стаяла.
И вышел чудесный ранний цветок — белый, как снег, холодный, как снег, и, как снег, без запаха.
Он родился от Весны и Мороза, и потому прячется в тени, боясь выходить на свет. Нежна и непрочна его краса. Чуть сдавишь грубыми пальцами снежинку цветка, как нет уже лепестков — стерлись, пропали, осталась на пальцах капля воды.
Когда-то давно, еще мальчишкой, я сдавил подснежники неловкой рукой, и тоже вся красота обернулась водой на пальцах.
Была девчонка, ее звали Алькой. Мы вместе учились, и наши избы стояли неподалеку, в одном порядке деревни.
Я знал, что у Альки на фронте пропал без вести отец и что живет она с матерью одна. Но домой к Альке я не ходил. И при людях с ней никогда не разговаривал, даже не здоровался. А если встречал с глазу на глаз — или шапку отнимал, или дразнился.
Я не мог иначе. Просто — не мог…
По воскресеньям Алька бегала в село Жихарево, к родственникам. Зачем? Я не знал. Я только стерег тот час, когда Алька пробегала мимо нашей избы.
Едва подымался рассвет, как уже мелькала в окошках ее овчинная шапка и сразу скрывалась. Ноги у Альки были скорые.
Но до Жихарева — не близко. И когда Алька шла назад, то ее шапка в окошке проплывала уже медленно, и можно было разглядеть русые Алькины волосы, круглые щеки и приоткрытый рот. Уставала Алька.
Если на улице никого не было, я выскакивал за ворота. Алька слышала звон кольца на калитке и оборачивалась. Я видел ее глаза — на бледном лице они были темные, широкие, будто нарочно раскрытые докругла.
— Чего?
— А ничего. Больно интересная, поглядеть охота.
— Гляди.
— Уже нагляделся. Не верти в носу, потеряешь красу.
Сначала Алька слушала, еще не понимая слов и только ловя голос, и я видел, как она хотела и все не решалась улыбнуться.
А когда я договаривал, она поворачивалась и, наклонясь, медленно шла дальше. Было слышно, как шуршали по снегу ее разношенные валенки. Чтоб они не соскакивали, Алька не шагала, а будто катилась на лыжах, — подскребывала подошвами по дороге.
И вот так, издали, когда она уходила, — мне было ее жалко.
Я ведь любил ее.
Наступала весна. Сырой мартовский ветер точил снега; на красной стороне улицы все дружней, будто настраиваясь, бренчала капель. В просветлевшем небе кружились ошалелые вороны, гоняясь друг за дружкой.
Дома сидеть не хотелось.
В одних рубашках мы с Юркой Лыковым играли в чунки. Ставили на дорогу осиновый кругляш и по нему били палкой. Юрка — в мою сторону, я — в его. Чьи удары сильней, тот продвигается вперед, теснит противника дальше и дальше.
Мы начали от околицы, и я загнал Юрку почти на середину деревни. Размахнувшись, неловко пробил по кругляшу. Он метнулся вкось и глухо стукнул по окошку Алькиной избы. Брызнуло светлыми стрелами стекло.
— Беги!! — Юрка, пригнувшись, кинулся прочь.
А я остался. Все равно Алькина мать узнает. Потом будет хуже, лучше уж сразу. Я стоял и ждал, когда она выбежит на улицу.
Но дом будто спал. В разбитом окне ветер шевелил редкую заштопанную занавеску. Осколок упал внутрь, звякнул о половицу.
Никого… Отчего бы это? Нынче воскресенье, и Алькина мать должна быть дома.
Я подождал еще, привстал на завалинку, хотел посмотреть. Позади кто-то часто задышал. Я оглянулся. Это подошла Алька. Запыхавшись, она стояла, зажав под мышкой какой-то узелок. Видно, только что вернулась из Жихарева.
Лицу стало жарко, я отвернулся.
— Зачем ты… — виноватым голосом сказала Алька. — Там же мать… Захворала она, худо ей…
Алька сгребла с подоконника осколки, постояла. Я чувствовал, что она на меня смотрит. Она всегда так смотрит на меня — теплыми, обрадованными глазами. Будто я ей подарил что, а она не знает, как сказать спасибо.
Шаркнули валенки, Алька пошла в дом. Узелок она забыла на завалинке. Я подал его. Пальцы нащупали круглое, твердое — яйца, и мягкую корку — хлеб.
Я вспомнил, что в Жихареве — крепкий, богатый колхоз. Вот, оказывается, зачем бегала туда Алька по воскресеньям.
