— Еще один фокус! Каждую неделю вы придумываете что-нибудь новое!
— Я здесь первый раз!
— Потому-то ты так настойчив! Убирайся к черту!
— Послушайте же, — сказал я по-немецки, — я прошу вас передать моей жене, что я здесь. Я немец. Я сам был за проволокой в Леверне!
— Посмотрите-ка на него, — спокойно заметила женщина. — Он еще и по-немецки болтает. Проклятый эльзасец! Пусть тебя сожрет сифилис! Пусть всех вас сгрызет рак за то, что вы нас тянете туда, у вас вообще нет никакого сочувствия, кабаны! Разве вы не понимаете, что вы делаете? Оставьте нас в покое! — сказала она громко, с силой. — Ведь вы нас посадили, неужели вам этого еще мало? Оставьте же нас, наконец, в покое, — закричала она.
Я услышал, что приближаются другие, и отскочил.
Ночь я провел в лесу. Я не знал, куда податься. Взошла бледная луна и, словно белым золотом, облила окрестности, окутанные дымкой тумана. Потянуло холодом осени.
Утром я спустился в долину и обменял свой костюм на комбинезон монтера.
Я вернулся к лагерю и у входа объяснил часовому, что должен осмотреть электропроводку. Мой французский язык оказался сносным, и меня впустили, ни о чем больше не спрашивая. Да и кто же, в конце концов, полезет добровольно в лагерь для интернированных?
Я осторожно прошелся по улицам лагеря. Женщины в бараках жили будто в ящиках, разделенных кусками парусины. В каждом бараке было два этажа, посредине проход, по сторонам занавески. Некоторые из них были подняты, там виднелись грубые постели. Кое-где на стене мелькал платочек, пара открыток, фотография. Это все выглядело жалко, но придавало уголку слабые черточки индивидуальности.
Я крался сквозь полутемный барак. Женщины перестали работать и поднимали на меня глаза.
— Вы с каким-нибудь известием? — спросила одна.
— Да, у меня поручение для одной женщины. Ее зовут Елена. Елена Бауман.
Женщина задумалась. Подошла вторая.
— Это не та нацистская стерва, что работает в столовой? Та, что путается с доктором?
— Она не нацистка, — сказал я.
— Та, что в столовой, тоже не нацистка, — сказала первая. — Кажется, ее зовут Елена.
— Разве здесь есть нацисты? — спросил я.
— Конечно. Здесь все перепуталось. Где сейчас немцы?
— В окрестностях их нет.
— Говорят, должна прибыть военная комиссия. Слышали вы что-нибудь об этом?
— Нет.
— Комиссия будет освобождать из лагерей нацистов. Но вместе с ней явятся и гестаповцы. Вы ничего об этом не знаете?
— Нет.
— Но ведь немцы не должны хозяйничать в неоккупированной зоне.
— Держи карман!
— Вы ничего об этом не знаете?
— Ничего, кроме слухов.
— От кого известия для Елены Бауман?
Я помолчал.
— От ее мужа. Он на свободе.
Вторая женщина засмеялась.
— Ну, ему придется раскрыть рот!
— А можно пройти в столовую? — спросил я.
— Конечно! Вы не француз?
— Эльзасец.
— Вы боитесь? — спросила вдруг вторая женщина. — Отчего? Вы что-нибудь скрываете?
— А есть сегодня хоть один, которому нечего скрывать?
— Вам виднее, — ответила первая.
Вторая ничего не сказала. Она уставилась на меня так, словно я был шпион. От нее резко пахло ландышами. Запах духов бил в нос.
— Спасибо, — сказал я. — Где столовая?
Первая женщина объяснила мне, как туда пройти. Я двинулся через полумрак барака, будто сквозь строй. По обеим сторонам всплывали бледные лица, испытующие глаза. Мне казалось, будто я попал в царство амазонок. Потом я опять очутился на улице, под жарким солнцем, и снова меня охватило затхлое дыхание неволи.
Я никогда не думал, была ли Елена здесь верна мне. Это уже не имело значения. Нам выпало слишком много испытаний, и у нас не осталось ничего, кроме стремления выжить во что бы то ни стало. Все остальное исчезло. Даже если сомнения и мучили меня в Леверне, — это был бред, пугающие образы, которые я сам придумывал, прогонял и опять вызывал.
Теперь я стоял посреди ее спутниц. Я наблюдал за ними вечером у ограды, я видел их сейчас — голодных женщин, которые уже много месяцев были одни. В неволе они не перестали быть женщинами, теперь они даже еще сильнее чувствовали это. Что же им оставалось?
В бараке, где была столовая, бледная женщина с рыжими волосами продавала разную снедь. Ее окружали несколько других.
— Что вам надо? — спросила она.
Я подмигнул, показал головой в сторону и пошел к двери. Она быстро окинула глазами своих клиентов.
— Через пять минут, — прошептала она. — Хорошие или плохие?
Я понимал, что она спрашивала о новостях.
— Хорошие, — сказал я и вышел в соседнюю комнату.
Через несколько минут женщина подошла ко мне.
— Надо быть осторожней, — сказала она. — Вы к кому?
— К Елене Бауман. Она здесь?
— Зачем?
Я молчал и разглядывал веснушки у нее на носу. Глаза ее беспокойно бегали.
— Она работает в столовой?
— Чего вы хотите? Вы монтер? — спросила она. — Для кого вам нужны эти сведения?
— Для ее мужа.
— Недавно один вот так же выспрашивал о другой женщине. Через три дня ее увезли. Мы условились, что она обязательно сообщит нам, если все будет хорошо. Мы не получили от нее никакого известия. Вы лжете, вы вовсе не монтер!
— Я ее муж, — сказал я.
— А я Грета Гарбо[20], — усмехнулась женщина.
— Я не стал бы спрашивать ни с того ни с сего.
