Молчат. Не шелохнутся.
— Снять! — командую злее и громче.
Пытаюсь сорвать с длинноногого, что стоит рядом. Он отстраняет мою руку плечом. Мордастый усмехается широким, толстогубым ртом:
— Не положено по уставу.
— Какой еще устав?
— Неписаный. Наш.
— Бандитский, значит?
— Зачем... — Мордастый стягивает гармошкой лоб и пытается серьезно объяснить мне. — Мы не бандиты. Зачем! Мы же революционеры. Экспроприаторы... — И заливается громким смехом: — Экспроприаторы частной собственности... Ха-ха-ха!
Длинноногий кивает, соглашаясь, и добавляет с одесским акцентом:
— Вы должны это понять, товарищи комиссары. У вас на рукавах красные ленточки. Вы тоже экспроприаторы... А?..
— Заткни хайло! — кричит с гневом Маслов. — Сволочь. Народ голодает, а они... — Кидается к длинноногому, чтобы двинуть его по морде рукоятью нагана, но руку его перехватывает Плахин — спокойный и рассудительный Плахин:
— Ладно... Там Елисеев им объяснит...
Мне в голову приходит провокационная идея. Строго командую Карагандяну, именно Карагандяну, знаю, он поймет и ответит, как надо:
— Привести Штефана!
Мечу взгляд на задержанных, на лица их, скрытые наполовину черными масками — что произойдет!
Все замирают на мгновенье, будто сжимаются. Задние чуть пятятся к стенке, отступают, вроде. Ждут. Не верят. Боятся и не верят. Значит, банда под началом Штефана. И его нет среди них.
Карагандян смекает, зачем я дал распоряжение, и летит во двор. Минуту-другую там возится, говорит с кем-то из ребят. Так же торопливо возвращается:
— Увезли! Сам начальник охраны города взял. На Уратюбинскую...
Бандиты как будто успокаиваются. Длинноногий цедит сквозь зубы:
— Туман напускаешь, комиссарик. Штефана не взять. Никому не взять. Понял? Ну, давай, веди... Куда следует...
Черти! Непробойные. Ничем их не возьмешь. Придется уводить.
— По одному в коридор!
Сам выхожу вперед, беру наган на изготовку. В это время подбегает один из ребят, шепчет:
— У иностранца портсигар стянули... Золотой.
— Стоп!
Шагнувший было через порог мордастый остановился, посмотрел на меня с недоумением.
— Кто взял портсигар? — спрашиваю всех.
Без ответа.
— У кого портсигар золотой с монограммой?
Ни звука.
— Выкладывайте сразу, — предупреждает Маслов. — Хуже будет.
Стоят каменные.
Тогда я даю справку, сухо, деловито:
— За грабеж иностранцев трибунал может шлепнуть.
Мордастый кивает:
— Это точно...
Минутная пауза. И в тишине раздается тихий свист. Длинноногий, вытянув трубочкой губы, выводит что-то замысловатое. Условное, видно. Никто не отзывается. Тогда он цедит:
— Перец, отдай товарищам игрушку...
Четвертый в ряду теребит связанной рукой, пытаясь освободить ее. Плахин подходит к нему, лезет в карманы, потом за пазуху и извлекает оттуда портсигар — массивный, тяжелый. Прикидывает на ладони:
— Полфунта есть.
Передает мне. Да, тяжел и красив. Осматриваю. Монограмма в правом углу крышки. Какие-то две буквы из платины.
— Подождите здесь.
Иду в конец коридора. Стучу в крайнюю дверь. Открываю. Показываю портсигар.
— Чей?
Иностранцы сидят — кто на стуле, кто на подоконнике, кто на кровати. Все разные — и по виду и по одежде. Два старика. Один высокий, с бородкой и в пенсне, другой с длинными седыми волосами, низенький, улыбчивый. Они не трогаются с места — не их портсигар. Ко мне подходит крупный мужчина с узким угловатым лицом, в полувоенном кителе, бриджах и крагах. Глаза из-под нависших бровей глядят хмуро.
— Thank you![13]
Берет портсигар. Открывает. Проверяет, на месте ли сигареты. Вынимает все разом и протягивает мне. В благодарность, что ли. Я отстраняюсь:
— Незачем! Это наш долг революционный. И вообще, взяток не берем... Советская власть, понятно?
Он не смущается. Пожимает плечами, что-то говорит своим друзьям по-английски. Те соглашаются, кивают головами. С удивлением смотрят на меня: чудак, наверное, по их мнению. Да что они понимают — буржуи!
Перед тем, как закрыть дверь, предупреждаю:
— Можете спать спокойно, господа. — Проклятое слово, как оно унижает, даже выговаривать противно. — Извините за беспокойство... — Это я за бандитов извиняюсь, те нашумели, нахватали добра, а я от имени советской власти прошу прощения. Ну погодите же, дьяволы, в отделении мы вас пропесочим. За все рассчитаемся. И за унижение наше...
Допрос Елисеев начал еще ночью. Его вызвали из дому по приказу начальника охраны города Гудовича. Пришел Елисеев бледный, недоспавший. Говорили, перед нашим выездом только ушел отдыхать, и вот снова в своей комнатушке, у печки.
Мы ждали. Дежурство еще не кончилось и в объезд поздно — светать вот-вот начнет. Перед утром меня позвал Елисеев.
У него был начальник третьего отделения милиции Прудников и сам Гудович.
— Ну, вот что — надо взять Штефана!
Коротко и ясно. Могли даже не говорить — такую задачу я себе сам ставил. Да вот как выполнить ее.
— Судя по всему, сегодня ночью его не было в гостинице, — объяснил Гудович.
Я обрадовался: значит, не мы упустили. Стыдно, если по нашей вине ушел главарь.