Был, кажется, недоступен стуже и Лугин. Стоял на крыльце не шелохнувшись. Застыл будто. Окаменел. Руки в карманах, ноги расставлены, как у матроса на палубе. Лицо суровое, на нем — иней: на бровях и маленьких усах, откромсанных угловато, как у многих тогда рабочих. Мы так и называли эти усы — фабричными.
Он все слушал, откуда выстрелы. Поворачивал голову, настораживался. Иногда покусывал губы, с досады что ли.
Подъехал старогородской отряд. Человек тридцать во главе с Н. Бабаджановым. Милиционеры были одеты в ватные халаты и только часть имела шинели. Головы и уши покрыты бархатными шапками, отороченными мехом, или платками, хорошо скрученными наподобие чалм. И люди и лошади в инее.
— Что у вас слышно? — как и ко мне до этого, бросился Цируль с вопросом к Бабаджанову.
— Муллы и баи копошатся. На Иски-Джува собрались — шумят...
— О чем говорят?
Этого Бабаджанов не знал, да и вряд ли муллы стали бы разглашать тайну. Они просто мутили народ перед событиями.
— Что же происходит? — злился на себя Цируль.
Как бы в ответ громко, с дребезжанием зазвенел телефон. Лугин метнулся в коридор и оттуда в комнату начальника. Цируль застыл в ожидании на крыльце. Вытянул шею, будто хотел из-за стен услышать слова. Не только он, все мы стихли. Надеялись, что телефон принесет важную весть, ответ на мучивший нас вопрос.
Лугин вернулся встревоженный и взволнованный:
— Первое отделение разоружают...
— Кто? — загремел своим басом Цируль.
— Не установлено...
Цируль махнул своей большой пятерней, ругнулся:
— Эх, дьяволы!
Шагнул в коридор, но Лугин остановил его:
— Связь прервалась... На полуслове... Надо ехать.
На этот раз Цируль согласился с Лугиным.
— Давай! На коня и в отделение. Может, там узнаешь, наконец, в чем дело.
Кто подвел коня, не помню. Он будто ждал седока около крыльца. И Лугин влез в седло. Тяжело влез, не кавалерист был, чувствовалось — по земле ходить привык, крепко стоял на ногах, — а вот в седле неуверен. Однако дал шпоры коню, и тот с места взял наметом. Я думал, не удержится Лугин. Удержался. Только качнулся слегка назад на первом броске, но тут же упрямо сбычил голову, припал к луке, и конь понес его по дороге, выбивая копытами белые клочья замерзшего снега. Заметил я еще, что правой рукой Лугин поправил вскинувшуюся кобуру нагана. Следом на вороном коне поскакал сопровождающий милиционер. Ему-то Цируль успел крикнуть:
— В драку не ввязываться... Разведать — и назад!
Не знаю, услышал Лугин бас начальника или нет. Боец должен был услышать. А вот передал ли приказ Лугину? Нет, наверное. Потому, что через двадцать минут все уже свершилось. Свершилось страшное...
Мы продолжали стоять у канцелярии. Выстрелы, как будто, стихли. На время стихли. Лишь у военной крепости щелкнула раз-два винтовка. Глухо, словно разряжали ее на земле.
В недолгой тишине раздался звонкий рокот автомобиля. Со стороны Романовской катили две легковые машины, высвечивая улицу тусклыми фарами. Мы засуетились — чьи машины? Не откроют ли с них пальбу.
Дежурный спрыгнул с крыльца, побежал навстречу, щелкая затвором винтовки:
— Стой!
Машины замерли на минуту, потом двинулись снова. Свои! Если пропустил дежурный, значит, свои. Мы сразу как-то повеселели. В такой момент появление автомобилей почему-то вносило уверенность, ободряло. Главное, напоминало об обычном. Мы расступились, пропустили машины к крыльцу.
Это приехали председатель ТурЦИКа В. Д. Вотинцев, председатель горсовета Н. В. Шумилов, его заместитель В. И. Финкельштейн, председатель ТуркЧК И. П. Фоменко, председатель Совнаркома В. Д. Фигельский, А. Н. Малков... Они вышли из автомобилей шумные, бодрые, даже кто-то из них пошутил помню: «Вон какая армия у тебя, Цируль, а ты беспокоишься...»
Начальник охраны никогда, по-моему, не улыбался. Не замечал я этого. Он и на шутку товарищей не откликнулся. Глядел хмуро.
— В первом отделении буза... Поехал Лугин выяснять...
Вотинцев перешел на тротуар, оттер застывшие руки, прислушался к тишине. Сказал, ни к кому не обращаясь:
— Кажется, поспокойнее стало...
Теперь я услышал его волнение. Затаенное волнение — он не верил наступившей тишине, принимал ее настороженно. Шумилов и Финкельштейн негромко переговаривались с Цирулем. Уловил я лишь несколько фраз:
— Ну, как ты считаешь? — допытывался Финкельштейн.
Бас в ответ гудел слитно, рокотали звуки и их нельзя было отделить.
— Все-таки? — вытягивал Финкельштейн.
И снова рокот, тихий, неясный.
— На что надеются беляки, — рассуждал Финкельштейн. — Это же бессмысленно, поднимать сейчас руку на Советы.
— И все-таки, пытаются, — заметил Шумилов. — Военком подозревает какую-то провокацию. Надо разобраться, что делается во втором полку... Кто там мутит воду...
Фоменко, разговаривавший до этого с Шарафутдиновым, бросил фразу:
— Подчиненные Осипова и мутят. Тот же Ботт. Зря мы отпустили этого поручика.