Я повернул Пегашку и вместе с дозорными поскакал к ребятам. Они уже заняли позицию и приготовились к бою. Большинство укрылось за деревьями и около домов. Посреди улицы, над арыком Чаули, что протекал под мостовой, бросили срубленные кем-то на топливо два карагача. За стволами залегли человек двадцать. Цепочкой. Винтовки глядели вдоль Воронцовской. Грозно глядели — вот-вот огрызнутся огнем.
Я подлетел к баррикаде, спрыгнул с коня. Как бывает иногда в жизни — не ждешь уже опасности, а она вдруг тебя настигнет. Только взял Пегашку за повод, чтоб отвести за арык, в укрытие, а тут щелкнул выстрел. Где-то около банка. Вроде, мимо прошла пуля. Нет. Не мимо. Заржал коротко, но со страшной болью Пегашка. Хотел вскинуться на дыбки и даже рванул из моих рук повод. Но только оторвался передними ногами от земли и тут же упал на снег. Весь — тяжелый и бессильный — грохнулся на морозную мостовую и застыл. Лишь копыта заелозили по белому настилу, словно он собирался опереться ими во что-то, встать еще. Не встал. Кончился Пегашка.
Что такое конь, когда люди умирали тысячами. Умирали от пуль и сыпняка. А вот кольнуло сердце слезой, обожгло. Кинулся я к Пегашке. Зачем, не знаю, может, помочь хотел еще живому. А тут почти рядом застучали копыта, казалось, что рядом, у банка, застучали — и ребята ахнули залпом. Раз. Другой. Я лег за деревья, а Пегашка так и остался посреди мостовой, мертвый, загораживая дорогу врагу.
Бой начался. Начался без команды. Контра под огнем моментально рассеялась — часть свернула на Ирджарскую, под защиту домов, часть схлынула влево и укрылась за деревьями.
Пошла перестрелка. Это был, наверное, час ночи. Время трагической гибели комиссаров во втором полку. В казармах расстреливали наших товарищей, а мы ничего не знали. Мы все еще обманывали себя, полагали, что в городе орудует какая-то кучка контрреволюционеров, и по неведомой причине Осипов — военком республики — медлит с принятием решительных мер. Одно вызывало удивление — почему эта кучка снабжена оружием, откуда взялись кони на целый эскадрон, если не больше? Неужели кто-то спровоцировал кавалерийскую часть? Об Осипове не думали пока. Только когда мы взяли в плен двух беляков, все прояснилось. Взяли так: я поставил перед ребятами цель — заманить группу кавалеристов и отрезать им возможность отступления. Карагандян великолепно провел операцию. С тремя милиционерами пробрался к Ирджарской и, кроясь за деревьями, бросил гранату. Она с оглушительным грохотом разорвалась, но, кажется, никого не задела. Беляки поскакали за смельчаками. Человека четыре поскакало. Двоих сшибли засевшие у крыльца ребята, двоих взяли живыми. Вместе с конями.
Так, на конях, но безоружных, я отвел беляков в управление. Заставил под наганом зайти в комнату Елисеева. Он находился у себя, хотя, прямо скажем, положение создалось трудное и оставаться в управлении было опасно.
— Вот, голубчики, — представил я пленных Елисееву.
Он глянул исподлобья:
— Чего ты эту сволочь привел ко мне? Не мог пустить в расход?
Пленных передернуло от слов Елисеева. Первый, пожилой, пугливо произнес:
— Зачем в расход? Война...
— Какая война! — гаркнул Елисеев. — Втихую нож в спину сунули. Так разве воюют?
— Мы что... Нам приказано...
— Кто это тебе приказал? — будто сомневаясь, спросил Елисеев.
Пожилой помялся. Стал теребить ремень на шинели. Молодой не счел нужным разыгрывать дипломатию. Объявил:
— Осипов! Диктатор Осипов приказал.
Молодой был из офицеров. Возможно, только юнкер. Держал голову высоко и смотрел на нас вызывающе. Черные глаза горели неестественно ярко. Он был хмельным.
— Мы вас всех... Всех до одного — к стенке! — выкрикнул он запальчиво. — Комиссаров уже расстреляли...
И вдруг плечи его затряслись. Юнкер истерично заплакал: взвыл, не то от бессилия, не то от страха.
— Гаденыш, — прошептал Елисеев, с какой-то брезгливостью рассматривая юнкера. — Кровью упиваешься...
Елисеев топил печь. Только сейчас я заметил, что жег он бумаги. Какие-то бумаги. Вынимал их из папок и бросал в «буржуйку». Она гудела, накаляясь докрасна.
— Убери! — приказал он мне, показывая глазами на юнкера.
Тот сразу смолк, сжался весь. Губы побелели. А когда я взял его за локоть, чтобы вывести, он отпрянул к стене. Залепетал:
— Не надо...
Пальцы вдавились в штукатурку, будто искали защиты в камне.
— Давай, давай, — произнес я стереотипную фразу, означавшую и приказ, и ответ на вопль юнкера.
— А с этим я потолкую, — пояснил Елисеев. Пожилой ожил, шагнул к столу.