Я кивнул и, резко повернувшись, чтобы в случае чего Янковский не вздумал полюбопытствовать, кто стоит за его спиной и кому отдан приказ, зашагал вдоль состава.
Догадался по звуку: следом за Орановым в тамбур поднялся и поручик. Его каблуки звонко щелкали по стылому железу.
В вагоне было потеплее, чем на перроне. Ветер хотя бы не дул. К тому же Оранов попросил помощника машиниста набросать угольков в колонку, и трубы чуть нагрелись. Пар хоть и шел изо рта, но настоящего мороза уже не чувствовалось. Офицеры сняли рукавицы, Мацкевич даже папаху скинул, обнажил свою седеющую голову.
Расселись на лавках вокруг стола и вдоль стен, ближе к отоплению. Глухов тоже сел, но в сторонке. Он не то робел, не то выжидал, боясь неловким поступком или случайным словом спугнуть офицеров. Вошел с Янковским Оранов. И сразу бросил веселое слово:
— Под счастливой звездой начался наш денек, господа.
Беляки оживились. И слова Оранова, и поднимающийся от труб теплый душок настраивали на благодушный лад.
— Слава богу, — отозвался краснолицый. — Пора уж придти нашему счастью...
Оранов сел напротив капитана — офицеры потеснились, уступая место представителю Осипова. Теперь Мацкевич был хорошо виден, и это давало Оранову возможность судить, как воспринимает вожак игру, начатую несколько минут назад на перроне.
— У большевиков осталась лишь военная крепость, — сняв перчатки и потирая руки, продолжал командир батареи. — Но, даст бог, с вашей помощью мы их нынче же и сломим. Тысяча человек — это сила. Спасибо, господа. Вот только маловато винтовок выделил штаб...
— Сколько? — сухо спросил Мацкевич.
— Пятьсот... Пятьсот сорок две штуки, для точности...
Капитан задумался. Потер висок, он, видимо, всегда так делал, решая для себя сложный вопрос.
— Да, не густо.
— У самих в обрез, — пояснил Оранов. — Крепость-то в чужих руках, поймите, а там арсенал. Вот возьмем, тогда на каждого хоть по две винтовки...
Снова потер капитан висок, нахмурился:
— Люди должны чувствовать в руках оружие...
— Святые слова, — поддержал Оранов. — И мы дадим оружие... Но не всем. Надежным. Лучше, если бы список достойных был уточнен заранее и среди мобилизованных не возникло брожения во время раздачи винтовок...
— Это — мысль, — подхватил Янковский. — Давайте решим сразу.
Капитан бросил на подчиненного недовольный взгляд, но ничего не сказал. Постучал пальцами по столу.
— Не смею настаивать на своем предложении, — извинительно произнес Оранов, — поскольку капитан Мацкевич приказом военного диктатора края назначен Чрезвычайным комиссаром и командующим крестьянской армией, о чем я уполномочен сообщить господам офицерам.
Он хотел еще что-то добавить, но его уже не слушали. Беляки встали и дружными хлопками приветствовали Мацкевича.
Нельзя сказать, что он был польщен или удивлен, или обрадован, лишь хмурость исчезла с лица на время, и капитан кивнул спокойно подчиненным. И Оранову кивнул, который присоединился к общему приветствию. Когда возгласы одобрения стихли, командир батареи продолжил сообщение свое:
— Я должен познакомить вас с последним приказом «Временного комитета». — Он извлек из кармана листовку, выпущенную мятежниками утром 20-го января. Осипов призывал в ней все контрреволюционные силы объединиться, создать правительство без большевиков, грозился открыть Ашхабадский фронт, соединить свои усилия с интервентами...
Офицеры слушали со вниманием, одобрительно кивали, бросали реплики: «Смело!», «Правильно», «Наконец-то!». Поручик Янковский, когда последняя фраза была дочитана, вырвал листок из рук Оранова и потряс им в воздухе:
— Господа! Господа, это же исторический манифест. Это... — Он захлебывался восторгом. — Это — новая эра...
Возбуждение охватило беляков. Они жали друг другу руки. Краснолицый выхватил наган, намереваясь салютом выразить свои чувства. Но Оранов остановил его:
— Боже упаси! Что подумают мобилизованные.
— Не сметь стрелять при командующем! — крикнул поручик и схватил «ополченца» за руку. — Колбасу жри лучше...
Никишкин недовольно поморщился, сунул наган за пояс и вооружился недоеденным полукружком колбасы. Буркнул:
— И то дело...
Едва порыв восторгов стих, Оранов поднял ладонь, призывая к тишине:
— Господа, я должен сообщить еще одну приятную весть... Если разрешите, ваше благородие?
Мацкевич сдержанно кивнул:
— Сделайте милость...
Он был все так же сух и холоден. Хмурость не покидала его. Приняв свой высокий сан и поблагодарив офицеров, он снова насупился. Общее ликование не трогало капитана, почести не смягчали суровость, наоборот, она стала еще жестче. Какая-то тень озабоченности легла на его лицо. Глаза настойчиво и зло сверлили Оранова.
— Не только оружие, чай и сахар велено передать крестьянскому ополчению...
Чай и сахар! В то время, когда кусочек рафинада казался сказочной роскошью, на голову белякам свалились целые мешки его. Да, так и сказал Оранов — два вагона сахара и чая. Ему поручил Агапов взять все это на станции Вревская и передать командующему крестьянской армией капитану Мацкевичу.