По круглой сцене бродили актёры, обутые в котурны. Высокопарно изрекали заученные фразы. Закатывали глаза и преувеличенно потрясали руками, изображая отчаяние. Калигула внимательно всмотрелся в покрытое белилами лицо Мнестера. Искуссно подведённые глаза лицедея казались бархатно-чёрными и неестественно огромными, как у старых микенских статуй. Густые тёмные брови срослись на переносице. Волосы были уложены в гладкие завитушки и смазаны для блеска оливковым маслом. В пластичных движениях сквозила почти женская мягкость. Старательно рыдая и заламывая руки, Мнестер-Эдип грозился выколоть себе глаза, смотревшие на мать, как на жену.
— Хорошо играет! — восторженно ёрзая на кресле, заявил Калигула.
Макрон, стоявший позади, недовольно склонился к уху императора.
— Это всего лишь актёр, цезарь! — осуждающе шепнул он. — И довольно мерзкий! Разве достойно императора восхищаться презренным лицедеем?!
Калигула резко обернулся и смерил префекта претория подозрительным взглядом:
— Ты хочешь сказать, что я не могу смотреть представление?
— Нет, цезарь! — поспешно возразил Макрон. — Я хочу сказать, что императору неприлично показывать привселюдно восторг или удивление. Тебе следует смотреть на актёров с достоинством и снисходительной улыбкой. Не забывай: ты, властелин, стоишь превыше всех!
Калигула с силой сжал подлокотники мраморного кресла. На шее императора резко взбухла голубая жилка. Потемневшие от гнева глаза угрюмо смотрели из-под нахмуренных бровей.
— Вот как?! — угрожающе протянул он. — А прилично ли императору слушаться подданного? Или ты вообразил себя моим наставником? Но я уже вышел из отроческого возраста и в опеке не нуждаюсь! Не забывай своё место, Макрон! Иначе я позабуду о том, что ты для меня сделал!
Макрон испугался.
— Прости, цезарь! — смутившись, заявил он. — Я заботился о твоей особе…
— Заботься о себе! — высокомерно посоветовал Гай. — Во мне течёт кровь правителей. И никакой невежда сомнительного происхождения не смеет меня поучать!
Макрон поспешно отступил в тень. Прижался дрожащей спиной к мраморной стене ложи. Вымученно улыбнулся, стараясь скрыть обиду. «Гай! Неужели ты забыл, кто сделал тебя императором?!» — растерянно думал он.
Представление приближалось к концу. Царь Эдип выколол себе глаза. Когда подошло время этой сцены, Мнестер скромно удалился. Вместо него вывели разбойника, доставленного преторианцами из Маммертинской тюрьмы. Осуждённый на смерть за убийство, он был наряжён точно в такую же тунику, как и актёр. Солдаты растянули преступника на деревянных подмостках. И ослепили несчастного, поочерёдно воткнув ему в оба глаза раскалённый железный прут. Публика взвыла от ужаса, смешанного с восторгом. Шум толпы перекрыл дикие вопли ослеплённого. Такова древняя традиция римского театра: если в трагедии имеет место казнь или пытка, то актёр подменяется осуждённым преступником. Получается двойная выгода: и преступника казнят, и представление обретает особый реализм.
Преторианцы уволокли безвольное тело ослеплённого, против воли сыгравшего роль Эдипа. На сцене вновь появился Мнестер. Глаза актёра были перевязаны красным платком. Подражая слепому царю, он пошатывался и опирался на руку дочери Антигоны — переодетого мальчика, чьё нарумяненное лицо напомнило публике о спинтриях покойного Тиберия.
Прозвучали заключительные слова трагедии. Зрители шумели, выражая одобрение. Кто-то попытался свистнуть, но соседи живо закрыли ему рот. Калигула поднялся с кресла и, подойдя к мраморным перилам ложи, небрежно бросил под ноги Мнестеру кожаный мешочек с сестерциями. Расстроганный до слез актёр повалился на колени и приложил к губам подарок императора.
— Приведите его сюда! — распорядился Калигула.
Несколько минут спустя запыхавшийся и счастливый Мнестер стоял перед императором.
— Ты хорошо играл! — одобрительно заявил Гай Цезарь. — Скажи, ты тоже представляешь комедии?
— Да, цезарь! Все, что прикажешь! — восторженно ответил Мнестер. — Комедии, трагедии, сатиры, ателланы…
Калигула бегло оглядел его с ног до головы. Несколько капель пота стекало по лицу актёра, смешавшись с белилами. Мнестер был изнеженно красив. Такой тип красоты нравится женщинам, падким на легкомысленные удовольствия, и мужчинам, подобным покойному Тиберию. Вспомнив о Тиберии, Гай оживился.
— На вилле в Капри мне посчастливилось увидеть забавное зрелище, — прищурившись, прошептал он. — Спинтрии устроили его в саду для цезаря…
Слухи о забавах на острове Капри все ещё бередили воображение римлян. Мнестер понял и млеюще передёрнулся. Большие чёрные глаза актёра масляно заблестели.
— Скажи, каким было зрелище — и я устрою для тебя такое же! — порываясь поцеловать императорский перстень, пообещал он.
— Обязательно! — император неуловимо переглянулся с актёром. Склонные к пороку, они поняли друг друга с полуслова. — Юлия Друзилла и я будем единственными зрителями! — Гай с нежностью посмотрел на девушку, которая, прикусив нижнюю губу, прислушивалась к разговору.
