Гай Кассий Лонгин присел у изголовья постели больного. Раб держал наготове папирус и чернильницу с гусиным пером.
— Говори, цезарь. Я лично запишу твою священную волю, — голос старого сенатора оставался сухим, хоть лицо приняло подобострастное выражение.
«Я скажу им мою волю!» — мстительно думал Калигула, искоса глядя на Гемелла и Клавдия. Лица обоих казались ему уродливыми, как у пьяных сатиров.
— Все моё состояние, равно как императорскую власть я завещаю… — едва слышно прошептал он. Потускневшие глаза цезаря страшно закатились, оставив на виду желтоватые белки с красными прожилками. Дыхание с хрипом вырывалось из потной груди. На лбу пульсировала вздутая вена. Присутствующие затаили дыхание, ожидая имя наследника.
Скрипело гусиное перо. Гай Кассий Лонгин поспешно записывал завещание. Строчки криво сползали вниз. Дописав последнее слово, Лонгин остановился. Правая рука с пером замерла на весу. Чернильная капля свисала с кончика пера, угрожая вот-вот брызнуть на императорское завещание. Калигула медлил. Хрипел, закатывая глаза. Присутствующим стало страшно: вдруг он умрёт, так и не назвав имени наследника? Что тогда? Очередная гражданская война между сторонниками Клавдия и Гемелла? Сколько братоубийственных войн истерзало Рим во времена Цезаря и Августа!
— Продолжай, цезарь! — взволнованно попросил Лонгин.
Друзилла влила в рот императору очередную ложку отвара. Прокашлявшись, Калигула слабо улыбнулся. Лицо его просветлело.
— …Завещаю сестре моей, Юлии Друзилле, — договорил он.
Позабыв записывать, Гай Кассий Лонгин посмотрел на императора. Рот его открылся, дрябло дрожал сухой старческий подбородок. Старый сенатор решил, что ослышался.
— Пиши, Лонгин! — велел Калигула, пытаясь приподняться на локте. — Я сказал!
Сенатор перевёл взгляд на папирус. Чернильная капля все-таки упала с кончика пера и теперь расплылась внизу бумаги, словно причудливая чёрная печать. Дрожащей рукой Лонгин приписал к завещанию имя Друзиллы.
Гай подозрительно окинул взглядом Гемелла и Клавдия. Как восприняли они завещание? Клавдий заискивающе улыбнулся больному племяннику. Голова его тряслась, словно в слабой лихорадке. Нервный тик исказил немолодое, полное лицо. «Глупо надеяться, я никогда не стану императором! Все считают меня дураком, даже родная мать! А я просто не умею вести себя в обществе. Не умею остроумно шутить, пить, веселиться наравне со всеми. Мне бы запереться в уютном таблинуме, читать старинные свитки, разбирать древние этрусские письмена…» — Клавдий вздохнул и отошёл к стене. В полумрак, где никто не увидит хромой ноги, искривлённого плеча и простоватого лица.
Тиберий Гемелл не сумел скрыть разочарования. Юное лицо обиженно вытянулось. Серые глаза непонимающе глядели на окружающих. В поисках поддержки, Гемелл переводил взгляд то на Лонгина, то на Клавдия. И упрямо избегал смотреть в лицо Друзилле.
— Все прочь — в полузабытьи шептал Калигула.
Преторианцы, стоящие на страже, выпроводили изумлённых гостей. Зазевавшихся слегка подталкивали древками копий. Древком получил по плечу Клавдий, но не посмел возмутиться. Лишь улыбнулся по-привычному заискивающе.
— Друзилла, иди ко мне, — слабо позвал император.
Друзилла, забравшись под одеяло, прилегла рядом с Гаем. Прижалась к потному горячему телу, обдала его запахом восточных благовоний и прохладой шелковистой кожи.
— Твоя близость излечит меня, — устало прикрыв глаза, бормотал Калигула.
К вечеру следующего дня лихорадка покинула его.
Страшная ночь не прошла бесследно. Дождь, заливающий лежащего в грязи, обнажённого Калигулу… Рыжие волосы, рассыпавшиеся в промозглой слякоти… Осенний ветер, гроза, безумный страх и холод, пронизывающий черепную кость вплоть до серого вещества, порождающего мысли. Болезнь накрепко въелась в мозг, который и без того был склонен к непредсказуемым, неуравновешенным поступкам. Неизлечимая головная боль появлялась по ночам, мешая спать и вызывая в памяти кровавые призраки прошлого. Бессонные ночи сводили с ума молодого императора.
Сжимая пальцами ноющие виски, он бродил по тёмным переходам дворца. Дымящие факелы искажали лицо Калигулы, делая его почти уродливым. Взлохмаченные, немытые рыжие волосы походили на свиную щетину, вставшую дыбом. Он стонал и вполголоса жаловался на Юпитера, пугая суеверную преторианскую стражу.
Ночи, загадочные для мальчика и сладостные для юноши, обращались кошмарами.
Однажды Калигула заметил Клавдия. Неповоротливый толстяк, жуя на ходу медовое печенье, неспешно повернул за угол. За ним потащилась бесформенная тень, удлинённая до безобразия пламенем факелов. Гай поспешно нагнал его.
— Дядя Клавдий! — возмущённо крикнул он. — Почему бродишь ночами без моего позволения?
Клавдий испуганно подавился печеньем. Зажал в пухлой ладони недоеденный кусок. Откашлявшись, он объяснил:
— Я посещал мою мать и твою бабку — Антонию!
Мелкие крошки усеяли шерстяную тогу Клавдия, прилипли к полному, выдвинутому вперёд подбородку. Калигула презрительно скривился:
— Как поживает старая мегера?
