— Гай Цезарь! Женись на мне — и каждая ночь доставит тебе такое же удовольствие! —попросила она, сладко улыбаясь.
Калигула, приподнявшись на ложе, удивлённо посмотрел на неё. «Стоит мне обратить внимание на женщину — и она сразу же напрашивается мне в жены!» — недовольно подумал он.
— О, Гай! — умоляюще простонала Цезония и прижалась губами к груди Калигулы. — Я стану такой женой, какая тебе будет угодна! Я буду верной, покорной, терпеливой, неревнивой. Я обращу твою жизнь в череду удовольствий! Поддержу самую безумную из твоих причуд! Женись на мне!
Первым порывом Калигулы было вытолкнуть Цезонию с постели. Но рассудок предательски нашёптывал: «Почему бы и нет?»
«Почему нет? Потому, что я не знаю Цезонии! Несколько встреч, последние из которых непременно заканчивались в постели. Питьё, заставляющее забыть о боли… Это ещё не повод взять в жены незнакомую женщину! — убеждал он себя. И тут же его мысли поползли в другую сторону: — А с какой из моих предыдущих супруг я был знаком ближе? С Юнией Клавдиллой, которую до брачного обряда видел видел три-четыре раза в доме её отца?! Или с Ливией Орестиллой, с которой познакомился на её же свадьбе и увёл к себе?! Или с Лоллией Павлиной, которую вызвал из Ахайи, услышав о её необыкновенной красоте?! Из всех этих женщин Цезония, пожалуй, самая знакомая!»
Повернувшись к встревоженной женщине, Калигула задумчиво провёл рукой по её груди, опускаясь к бёдрам и повторяя извилистую линию тела. Губы Цезонии нервно вздрагивали и опускались уголками вниз, отчего узкое лицо вытягивалось ещё сильнее. В Риме есть матроны значительно красивее. Но только Цезония заставила Гая на короткое время забыть о тоске по Друзилле!
Перестав гладить тело, Гай вернулся к лицу матроны. Провёл ладонью по щеке, коснулся губ, накрутил на палец русую прядь. Негустые, тусклые волосы…
— Они заблестят, когда ты наденешь диадему с рубинами, — проговорил он вслух, разглядывая распущенные волосы Цезонии.
Она успокоилась, поняв: Гай не прогонит её! Губы перестали дрожать и призывно улыбнулись. Калигула поцеловал её, чувствуя, как тело снова охватывает дрожь желания.
— Роди мне сына — и я женюсь на тебе! — прошептал он, подминая под себя Цезонию.
— Рожу! Я чувствую это! — восторженно ответила женщина. Ногами обвила его бедра и рванулась навстречу, чтобы он как можно глубже вошёл в неё. Чтобы забеременеть!
Тоска по Друзилле не проходила, но с ходом времени потеряла болезненную остроту и стала привычной. Жизнь продолжалась. Опустевшее место Друзиллы постепенно, но неуклонно занимала Цезония.
Каждую ночь она приходила в опочивальню Гая. Остановившись у входа, Цезония резким движением сбрасывала покрывало и оставалась полностью обнажённой. Заманчиво блестя глазами, она танцевала для Калигулы. Делала руками замысловатые движения, покачивала бёдрами, высоко поднимала согнутые в коленях ноги. Гай лежал в постели и хлопал в ладони, наблюдая за её танцем. Он улыбался, чувственно отставив нижнюю губу, пил вино и смеялся.
В любви Цезония отличалась непомерной изобретательностью. Любое желание Калигулы находило в ней отклик. Отбросив в сторону стыд, она могла пробежать обнажённой по ночному саду. Калигула ловил её между деревьями, тоже раздевшись и уподобившись похотливому сатиру.
Храм Кастора и Поллукса, связанный переходами с Палатинским дворцом, не раз становился свидетелем их ненасытных соитий. Жрецы, потревоженные шумом, прятались за колоннами и видели, как на стенах храма трясутся в лихорадке любви чудовищные, искажённые пламенем тени.
Утомлённый, опустошённый страстью, Калигула возвращался в опочивальню и засыпал, бросаясь на ложе. Он спал три-четыре часа. После перенесённой болезни его тело не нуждалось в более длительном сне. Бессонные ночи сменялись днями, наполненными лихорадочной усталостью. В такие дни Цезония собственноручно готовила для Калигулы густой напиток по рецепту косоглазой Локусты: маковые зёрна, стебли конопли, засушенный мозг телёнка, растёртые в порошок крылья нетопыря и прочая мерзость.
Гай, принимая чашу из рук Цезонии, жадно пил горькое, пряное зелье. Мак и конопля навевали сладкую сонливость. Не закрывая глаз, Калигула видел яркие, удивительные сны, в которых действительность смешивалась с фантазией. Эти сны, вызванные дурманом, были на редкость приятны. Окровавленным, угрожающим мертвецам — Тиберию, Гемеллу и Макрону — не доставалось в них места.
Спасаясь от призраков прошлого, Гай почти ежедневно пил зелье Цезонии. Без напитка, дающего временное забвение, он уже не мог существовать.
— Гай Цезарь, позволь войти! — Кассий Херея просунул голову в опочивальню. И сразу же деликатно отвёл глаза: в постели рядом с императором лежала полуголая Цезония.
— Что случилось? — недовольно поморщился Гай. — Почему беспокоишь меня с раннего утра?
Цезония, прикрыв обнажённые ноги одеялом, недовольно покосилась на преторианского трибуна.
— Прости, цезарь, но скоро полдень! — учтиво кланясь, заметил Херея.
