Клавдий привёл Палланта к претору.
— Вот мой раб. Пусть он станет свободным, — решительно произнёс он, протягивая претору мешочек с деньгами — налог, составляющий двадцатую часть стоимости раба.
Претор кивнул. Коснулся плеча Палланта тонким жезлом — символом судебной власти.
— Объявляю тебя свободным, — произнёс положенную фразу.
Паллант затрепетал. Никогда в жизни он не забудет этот жезл, золотистый в лучах утреннего солнца; ни претора, седого и угрюмого; ни криков водовоза, доносящихся из открытого окна; ни пылинок, поднявшихся от свитка, в который претор внёс его имя: Паллант, вольноотпущенник Клавдия.
Клавдий, улыбаясь, приблизился к Палланту и несильно ударил его по щеке. Наверное, не случайно при освобождении бывший хозяин даёт ритуальную пощёчину бывшему рабу. Паллант, потерявший от счастья дар речи, пришёл в себя от удара. Он с признательностью поцеловал руку Клавдия и прошептал:
— Спасибо, доминус!
— Теперь для тебя я — патрон, — напомнил Клавдий.
Они вышли на улицу. Паллант зажмурился: солнце для него отныне светило по-особенному.
— Теперь ты свободен. Можешь уйти от меня и поселиться где тебе угодно, — вздохнул Клавдий. — Мне будет недоставать тебя!
— Я не покину тебя, патрон, — пообещал Паллант. — Буду вести твои дела и заботиться о тебе, как и прежде. Ты дал мне свободу, этого достаточно.
Наступил день, предназначенный для торжественного освящения храма Пантеи-Друзиллы.
С раннего утра римляне пёстрыми толпами собирались у храма. Спешили посмотреть на занятное зрелище.
День выдался непогожий. Тучи заволокли небо. Накрапывал мелкий дождь.
Преторианцы шагали, выстроившись ровными рядами. Их красные туники и султаны из конского волоса выделялись яркими пятнами на слякотно-сером фоне. Восемь рослых центурионов несли на плечах позолоченое кресло, прикреплённое к двум шестам. На кресле торжественно восседал Калигула.
Римляне перешёптывались, показывая на него пальцами. Они с трудом узнавали императора. Гай Цезарь изображал бога.
Рыжие волосы были щедро присыпаны золотым песком. Накладная борода с крупными завитушками тоже блестела золотом. Льняная набедренная повязка, явно позаимствованная у жрецов Изиды, мягкими складками опускалась от пояса до колен. Калигула выставил на всеобщее обозрение впалую грудь, искусно лишённую волос и смазанную для блеска оливковым маслом.
В правой руке он держал кривые молнии, отлитые из чистого золота. Время от времени император потрясал молниями. Преторианцы внимательно следили за движениями Калигулы и усиливали их яростным звоном систров, чтобы создать иллюзию громового удара.
— Славься, Гай Цезарь, Юпитер Латинский! — пели актёры, обученные Мнестером.
Сам Мнестер, обрядившись в маску пророчицы-пифии, вдохновенно провозглашал:
— Славьте нашего императора, равного богам! Возводите ему статуи, приносите жертвы и курите фимиам!
В толпу летели серебрянные монеты. Плакали дети, которым в давке случайно наступали на ноги. Звенели систры, вызывая головную боль. Проводили на серебрянных цепочках павлинов, предназначенных в первую жертву. Мимо зрителей, изумлённо открывших рты, проносили императора, похожего на золотого истукана.
Гая Цезаря торжественно внесли на плечах в храм. За ним, толкаясь, последовала римская знать. Плебеев не пустили внутрь. Преторианцы отталкивали мечами тех, кто несмотря на запрет, попытался проскользнуть.
Гай выбрался из кресла и подошёл к мраморному алтарю. Статуя Друзиллы возвышалась между двумя светильниками. Гай печально всмотрелся в знакомое до боли лицо. Розовый мрамор, выбранный для статуи, напоминал тёплую, гладкую кожу Друзиллы. Но пустые каменные глаза глядели на Гая безжизненно, и каменные губы не оживали для любовного поцелуя.
Хрипло кричали павлины, которых жрецы готовили к жертвоприношению. Фламинго беспокойно хлопали крыльями и нервно переставляли тонкие ноги. Редкие, дорогие птицы достойны Друзиллы. Но Гаю хотелось почтить её особой, незабываемой жертвой.
Император ещё и верховный понтифик. Честь освящения всякого нового храма принадлежит ему. Гай передал Херее золотые молнии и взял молот, которым полагается оглушить жертвенное животное.
Жрец-виктимарий суетился около павлинов. Тщательно осмотрел и выбрал первую птицу — самую пышнохвостую и лишённую изъянов. Спутал павлину лапы верёвкой. Взгромоздил его на мраморный алтарь.
— Можно? — замахиваясь молотом, спросил Калигула.
— Бей! — ответил виктимарий.
Калигула опустил молот. Не жертвенному павлину размозжил он голову, а жрецу!
Жрец рухнул на алтарь, придавив птицу тяжестью своего тела. Руки его судорожно задёргались, пытаясь ухватиться за что-то, и замерли. Широко открытые глаза остекленели. Из раны на затылке брызнула кровь, обагряя алтарь, мозаичный пол, статую Друзиллы и Калигулу, держащего молот.
Гай нагнулся, брезгливо приподнял за волосы голову жреца и с любопытством посмотрел в мёртвые глаза. Ему хотелось знать, что почувствовал тот в последнюю минуту.
