Ее дневник: «29 июня (12 июля). Постоянно слышим артиллерию, проходящую пехоту и дважды кавалерию — в течение последних двух недель. Также части, марширующие с музыкой, — это австрийские военнопленные, которые выступают против чехов (также наших бывших военнопленных), которые вместе с частями идут сквозь Сибирь. И не так далеко уже отсюда. Раненые ежедневно прибывают в город.
30 июня (13 июля). В 6.30 Бэби имел первую ванну со времени Тобольска. Ему удалось самому залезть в нее и выйти, он также сам карабкается и вылезает из кровати. Но стоять он может только пока на одной ноге… Всю ночь дождило, слышала три револьверных выстрела в ночи».
Итак, за три дня до их конца Николай оборвал свой дневник. Она продолжала. Она довела их повесть до конца.
«1 июля (14), воскресенье. Прекрасное летнее утро. Едва проснулась из-за спины и ног… В 10.30 была большая радость — служили обедницу. Молодой священник — он приходит к нам уже во второй раз…».
Было воскресенье. И пока новый лидер страны атеист Ульянов отдыхал на даче в Кунцеве, прежний лидер страны арестант Романов получил разрешение на богослужение.
Обедницу, которую заказала Семья, пригласили служить отца Сторожева. Он уже служил однажды в Ипатьевском доме, и Юровский согласился позвать его во второй раз.
В комендантской было неряшливо, грязно, на рояле лежали гранаты и бомбы. На кровати, не раздеваясь, спал после дежурства Григорий Никулин. Юровский медленно пил чай и ел хлеб с маслом. Пока священник с дьяконом облачались, началась беседа.
— Что с вами? — спросил Юровский, заметив, что отец Сторожев все время потирает руки, пытаясь согреться.
— Я болен плевритом.
— У меня тоже был процесс в легком.
И Юровский начал давать ему советы. Он был фельдшер и любил медицинские советы. Кроме того, только он понимал величие момента: он, ученик портного, из нищей еврейской семьи, разрешает последнему царю последнюю службу. Последнюю — это он точно знал.
Когда отец Сторожев вошел в зал, Семья уже собралась. Алексей сидел в кресле-каталке, он очень вырос, но лицо его было бледно после долгой болезни в душных комнатах. Александра Федоровна была в том же сиреневом платье, в котором ее увидел отец Сторожев во время первой службы. Она сидела в кресле рядом с наследником. Николай стоял — он был в гимнастерке, в защитных брюках и сапогах. Дочери — в белых кофточках и темных юбках. Волосы у них отросли и уже доходили до плеч. Сзади за аркой стояли доктор Боткин, слуги и мальчик — поваренок Седнев.
По чину обедницы надо было прочесть молитву «Со святыми упокой». А дьякон вдруг почему-то запел.
И священник услышал, как сзади вся Семья молча опустилась на колени. Так, на коленях, встретили они эти слова: «Со святыми упокой».
Конечно же, это он первым опустился на колени. Он, царь, который всегда знал, что участь царя «в руце Божией».
И еще он знал: скоро! Совсем скоро.
На обратном пути дьякон сказал отцу Сторожеву:
— У них там что-то случилось… Они стали какие-то другие.
В эти дни часто отлучался из дома Юровский. Вместе с верхисетским комиссаром Ермаковым он ездил в деревню Коптяки — 18 верст от Екатеринбурга. Там, недалеко от деревни, в глухом лесу, находились заброшенные шахты…
Юровский знал, что расстрел Романовых — это только начало. А потом будет самое трудное: захоронить, чтобы не нашли.
«Семья эвакуирована в надежное место…». И Юровский с Ермаковым искали здесь это надежное место.
Она: «2 июля (15), понедельник. Серое утро, дальше — вышло солнышко. Ланч — на кушетке в большой комнате, пока женщины, пришедшие к нам, мыли полы. Затем легла в кровать опять и читала вместе с Марией. Они уходили (гулять) дважды, как обычно. Все утро Татьяна читала мне духовное чтение. Я чувствую, Владимир Николаевич опять не придет. В 6.30 Бэби принял вторую ванну. Безик, в 10.15 пошла в кровать… Слышала гул артиллерийских выстрелов в ночи и несколько выстрелов из револьвера».
Владимир Николаевич — доктор Деревенко. Не мог разрешить комендант приходить ему в эти последние дни. Точнее, в предпоследний день.
Женщины, которые мыли пол в предпоследний день, рассказали потом, что пол приказали вымыть всюду: в комнатах Семьи и внизу — на первом этаже, где жила охрана. Вымыли они пол и в той комнате.
Починили электричество, поставили решетку, помыли полы… Обо всем подумал Юровский.
В эти дни завершились записи в книге дежурств караула: «10 июля. Заявление Николая Романова об открытии окон для проветривания помещений, в чем ему было отказано.
11 июля. Была обычная прогулка семьи: Татьяна и Мария просили фотографический аппарат, в чем, конечно же, им было отказано комендантом».
Да, в доме был фотоаппарат. Тот самый, конфискованный у царицы, когда впервые она вошла в Ипатьевский дом. Аппарат лежал в комендантской бывшего фотографа Якова Юровского.
