Ночи с Камелией полностью

Он поддался, отошел всего лишь на шаг, готов был извиниться, но внезапно принялся хохотать. Ему стало так смешно, что он не мог остановиться, потому говорил в паузах между приступами смеха:

– Не за ту принял?.. За ту, мадам… Одна ваша шляпа указывает на вас… Таких более ни у кого нет, не модны… Стало быть, вот почему вы прячетесь!.. Теперь мне понятно, отчего вы не со всяким идете в постель… Да и кто способен из гулящих девиц ударить по лицу?.. М-да… Насмешили.

– Вы сумасшедший! – бросила Прасковья, поднимая шляпу.

– Отнюдь, мадам, – перестал он хохотать. – Что ж, вы разоблачены, а я разочарован. Однако у вас есть передо мною долг.

Он схватил ее за руку и поволок за собой.

– Какой еще долг? – выдергивая руку, спросила Прасковья.

– Вы нанесли мне оскорбление, ударив по лицу, – не останавливался он. – Теперь расплатитесь собою. Ну-ну, не дергайтесь. Что же, я зря ловил вас?

– Да стойте же! – вскрикнула она. – Я ничего вам не должна. Пустите! Я не хочу…

Казарский резко обернулся, схватил ее за лацканы жакета. Скорей всего, он пришел в бешенство не от ее отказа, а от раскрытия тайны, оказавшейся тривиальной.

– Выбрали улицу, так и принимайте ее со всеми неприятностями, – рычал Казарский. – Мне нет дела до ваших желаний. Есть мое. Вы обманули меня, теперь будете делать то, что хочу я!

– Хорошо! – выдавила Прасковья, отдирая его руки. Когда он отпустил ее, она отдышалась, после чего повторила: – Хорошо, я согласна… Закон улицы? Пусть так. Но он для всех.

– Она проткнула его шляпной шпилькой? – спросила Марго, когда Надин замолчала.

– Да. С тех пор, как Прасковья встретилась на квартире с мужем, шпильку прикалывала к жакету, опасаясь подобных встреч.

– Печально, – вздохнула Марго.

– Печально то, Маргарита Аристарховна, что некоторым чудится, будто они наделены правом распоряжаться волей других людей. Когда бы не это, все были бы живы. Кто из них ожидал, что слабая женщина станет защищать себя с отчаянием и решимостью? Но все кончено. Глупо, а победила смерть. Она нас всех победит.

Виссарион Фомич постукивал пальцами по столу, громко возмущаясь:

– И что же я, по-вашему, должен делать? Она пособница в тайных делах Долгополовой! Обе развратницы! А разврат, уважаемая, это распад и гибель! Древний Рим устоял в победах и богатстве, а погубил-то его разврат! Да-с! (Марго низко склонила голову, чтобы он не заметил смех в ее глазах.) Дама, мать семейства, выходит на улицу удовлетворить низменные потребности, как последняя… Это как называется? Да никак! – отмахнулся он, хотя Марго и не подумала открыть рот. – Нету этому названья! И не будет!

Выдохся. Взял стакан с холодным чаем, выпил, что явилось для Марго сигналом вступить:

– Вы, Виссарион Фомич, тоже никому не сказали бы, когда бы ваш друг…

– Нету у меня подобных друзей! – взревел он. – А вы, ваше сиятельство, имеете слишком доброе сердце, да только ваша доброта отчего-то на преступниц распространяется.

– Положим, жертвы тоже не ангелы, – заметила Марго, но без напора. – По-вашему, за всех должна ответить Оболенцева? Она-то никого не убивала…

– Покрывала! – поднял он указательный палец.

– Вы не можете быть столь несправедливым, вы великодушный и…

– Ах, оставьте, сударыня, я не растаю от лести. Уф! Ну и задали задачку… Сами же дурно отзывались о Надин Оболенцевой.

О, если бы она могла объяснить свои симпатии и антипатии. Марго виновато посмотрела на него и протянула:

– Мне жаль ее.