Если день Миньоны начался плохо, то заканчивался он замечательно – как сбывшаяся девичья мечта, особенно после отступления Уолсера. Она поверить не могла в то, что у нее есть розы! Она ворковала с ними, ласкала их, проделывала над ними нежные любовные пассы, почти по-кошачьи мурлыкала, вилась вокруг с таким душераздирающим, невиданным изяществом, что у Уолсера, как человека, не лишенного чувствительности, чуть было не вырвался всхлип взволнованного недоумения.
– Миньона, что же мне с тобой делать?
Непосредственное обращение на английском языке задело какую-то струну в своеобразном уникальном органе – ее памяти. Миньона стащила с головы полотенце, и ее светлые, как у Гретхен,[71] волосы рассыпались во все стороны. Она улыбнулась. В улыбке этой отразилась вся ее жизнь, и наблюдать ее было невыносимо.
– Боже, храни Королеву, – сказала она.
Уолсер не выдержал и выбежал из комнаты.
Два обстоятельства вступили в заговор ради того, чтобы лишить Уолсера душевного равновесия. Первое: его правая рука травмирована, и даже если быстро заживет, до полной ее поправки он не сможет ни писать, ни печатать, а значит, заниматься своей профессией. Следовательно, его маска сейчас ровно ничего не скрывает. Он больше не журналист, переодетый в костюм клоуна; волей-неволей, в силу сложившихся обстоятельств он превратился в
Второе: он влюбился, и это доселе неведомое состояние внушало ему беспокойство. До сих пор победы на любовном фронте давались ему легко, и он относился к ним с пренебрежением. Но, насколько он помнил, ни одна женщина еще ни разу не пыталась его унизить, а Феверс попыталась, и это ей удалось. Возникло противоречие между его до сих пор неуязвимым самолюбием и отсутствием какого бы то ни было уважения к нему с ее стороны. Его не столько угнетало то, что Феверс со своей компаньонкой его одурачила (он по-прежнему был убежден, что они – мошенницы, и посему факт этот – не более как часть рассказа), сколько то, что предметом их махинаций стал именно он.
В состоянии душевного смятения, раздираемый противоречиями, сбитый с толку, он бродит по ночному морозному городу, всматривается в нарастающий на темной невской воде лед, со смутным ужасом взирает на огромного всадника на постаменте, словно всадник этот – не изваяние основателя города, а предтеча четырех мифических всадников,[72] которые уже на пути к Богом проклятому Петербургу, но еще далеко, пока еще далеко…
Веселое ясное зимнее утро под небом, настолько похожим на отлитый из голубого стекла колокол, что кажется – достаточно прикоснуться к нему ногтем, и тут же начнется радостный благовест. Каждый закоулок укрыт толстым слоем снега, словно блестящей праздничной мишурой. Скудное северное солнце своим сияющим великолепием восполняет нехватку тепла; у людей подобное бывает с некоторыми нервозными типами. Сегодня звездно-полосатый флаг отважно, будто так и должно быть, полощется на ветру над внутренним двором Императорского цирка и двор забит суетящимся, толкающимся, куда-то спешащим народом: сутолока и кутерьма, как на картинах Брейгеля!
Среди взрывов хохота, шумной возни и обрывков песен топчутся розовощекие мальчишки из конюшни, дуют себе на пальцы, носятся туда-сюда, перетаскивают на плечах тюки сена и овса, мешки с овощами для слонов, связки бананов для обезьян, сваливают вилами тошнотворные лепешки навоза на скирду загаженной соломы. Укутанные в теплые шарфы и рукавицы маленькие Шаривари. покатываясь со смеху, оттачивают семейное ремесло на бельевой веревке Принцессы, в то время как ее владелица, накинув от холода поверх своего обычного утреннего дезабилье просторное пальто, наблюдает за разгрузкой огромной кучи кровавого мяса из прибывшего с живодерни фургона, влекомого тощей норовистой клячей, которая – еще немного – и сама превратится в конину.
Крикливые городские коробейники вторгаются в пределы кочующей империи Полковника, бойко торгуют горячими пирожками с повидлом и квасом из передвижных бочек. Во двор забредает угрюмый цыган и присоединяет завывания своей скрипки к цоканью каблуков по мостовой, галдежу множества голосов, негромкому позвякиванию слоновьих цепей внутри здания, звуку, который накатывающей волной приятного удовлетворения напоминал Полковнику о беспримерной дерзости его проекта («Путешествие бивненосцев через тундру!»).
