Когда рояль подсказал наконец Принцессе, что именно играть, она решительным жестом заправила волосы за уши и со знанием дела атаковала клавиатуру. Услышав знакомые звуки. Миньона вздрогнула.
Не думайте только, что английский подросток, которого убил ее муж, не научил Миньону песне, написанной для нее задолго до ее рождения;[79] как бы он сумел, узнав ее имя, от этого удержаться? Он колебался между Листом и Шубертом. Как ни странно звучал аккомпанемент на его хрипящей губной гармошке, он убедился, что Миньона хорошо усвоила свою песню, не понимая слов, хотя они и были написаны на ее родном языке.
Говорить – одно. Петь – совсем другое.
Среди тигров периодически загорался и гас чей-нибудь желтый глаз.
Словно испугавшись собственной дерзости Миньона дрожащим голосом спросила, обращаясь к каждому из них, знает ли он край?
Кошки пошевелились на соломе.
«Нет. Нет, еще слишком рано».
«Ты знаешь край лимонных рощ в цвету?»
«Дай нам поспать! Мы ведь только что пообедали!»
«Ты знаешь край лимонных рощ в цвету?» – умоляющим голосом спрашивала их Миньона, глядя в их открытые, подобные экзотическим фруктам глаза.
Кошки зашевелились и зашуршали. Не был ли этот край тем изначальным райским садом, где невинные звери и умудренные дети играли вместе в лимонных рощах, где тигр забывал свою кровожадности, а ребенок – свои шалости? Не они ли?
Тигры подняли огромные головы; из их глаз капали янтарные слезы, словно звери оплакивали свои печальные судьбы. Медленно, очень медленно подтягивались они к источнику музыки, негромко стуча хвостами по соломе. К концу первого куплета из их глоток стало доноситься приглушенное восторженное урчание, и вскоре зверинец гудел, как огромный пчелиный рой.
«Ты с гор на облака у ног взглянул…»
Поначалу неуверенный голос Миньоны, набирал силу, плыл та зверинцу, и обезьяны с застывшими в глазах неразрешимыми вопросами отвлеклись от своих книг; даже клоуны замерли и притихли; даже слоны перестали брякать цепями.
Принцесса поняла, что проблема устрашающей паузы решена.
Когда песня закончилась, завороженные кошки одновременно вздохнули и задвигались на задних лапах, но взмаха жезла, обозначающего начало танца, не последовало; Принцесса целовала Миньону.
Феверс и Лиззи с облегчением выдохнули и тоже расцеловались.
– Грубый секс вышвырнул ее, как затертую перчатку, – сказала Феверс.
– …а мы, женщины, подобрали ее и отнесли в чистку! – торжествующе закончила Лиззи.
На этом прием на работу закончился. Принцесса заставила Миньону сделать тиграм реверанс. Держась за руки, девушки вышли из клетки. Кошки снова уронили морды на лапы. Принцесса благодарно поцеловала Феверс в обе щеки.
– Великолепно, – поздравила ее Феверс. И оставила девушек репетировать вальс.
Внутренний дворик опустел, как ванна, из которой выпустили воду. Полковник направился в кассу проверить выручку, буфет закрылся, разнорабочие и конюхи разбрелись играть в карты и пить водку в пахучем тепле зверинца. Маленькие Шаривари, мучаясь жестокими желудочными болями после поглощенных в неимоверном количестве пирожков от агента тайной полиции, валялись на койках с горячими бутылками на животах. Их мать обвиняла во всем Феверс. В наступившей тишине прилетели птицы – поклевать остатки и какой-то молодой человек в нелепых подтяжках наклонился под струю воды из уличной колонки, чтобы умыть лицо, насколько ему позволяла одна здоровая рука.
– Твой красавчик, – сухо сказала Лиззи. – Малыш-янки, репортер Джонни.
Феверс приблизилась к Уолсеру сзади и, улучив момент, закрыла ему глаза ладонями.
– Бу!
При виде Феверс у Уолсера отчаянно заколотилось сердце, и он, не привыкший к проявлениям любви, подумал, что всему виной бессонная ночь. Феверс рассматривала его нехотя, но с интересом, покачиваясь на высоких каблуках, дававших ей преимущество в пару дюймов, преимущество, которое ей нравилось.
– Как рука? – спросила она.
Уолсер показал свою перевязь.
– Береги ее. Когда тигр царапает, можно запросто подхватить какую-нибудь заразу.
Она понизила голос на пару децибел, и его тон стал неуловимым.
– Я слышала, – начала она, – что вчера ты все-таки оставил свою доходягу. Кажется, я что-то недопоняла, милок. Похоже, ты ее все-таки не трахал.
Уолсер отвернулся, стирая рукавом остатки яиц. Феверс хихикнула и легонько шлепнула его перчатками; от вчерашней угрюмости не осталось и следа, ей на смену пришло загадочное кокетство.
– Должна вам признаться, господин Уолсер, – добавила она вызывающе, – мне очень понятно, что вы следуете за мной, так сказать, на край света. А?
Уолсер не успел ответить, так как Лиззи, явно не желавшая ждать, пока завершится ритуал ухаживания, нетерпеливо потянула его за рукав здоровой руки.
– Господин Уолсер, у меня вопрос про
И она, словно из рога изобилия, вытащила из своего саквояжа огромную пачку бумаги и сунула ему.
