Любимый все же оставил меня в двух кварталах от дома. Нежно коснулся подбородка и поцеловал руку на прощание. Я улыбнулась ему и пошла дальше сама. За следующим поворотом должен был показаться мой дом — трехэтажный особняк в островном стиле, построенный около двадцати лет назад. Я любила его. В детстве мы с друзьями играли в нем в прятки, скрываясь не только друг от друга, но и от моих родителей, порой от слуг. А они вновь и вновь отыскивали нас, будто бы даже не прилагая к этому никаких усилий. Дом…
"Но… что это?"
Еще издалека поняла: что-то не в порядке. Все окна на распашку, в глаза бьет яркий свет. Я испугалась, что родители заметили мое отсутствие и, поддавшись панике, побежала быстрее.
О, если бы это было правдой! Но прошлое не перепишешь.
Возле двери встретила двух людей в темных плащах серебряными звездами на груди — полицейские! "Но что они здесь делают?!" Бросилась внутрь. Стражи порядка пытались помешать мне пройти: "Стойте! Куда же вы?! Остановитесь!", но я не обращала на них внимания, с отчаянием ребенка рвалась вперед. А полиция… что ж наставить на беззащитную девушку оружие они смогли, но выстрелить не посмели.
Вбежав в дом, сразу же увидела родителей.
"Вот вы где, а я волновалась…"
— Мама! Папа! — в отчаянии бросилась к ним, не замечая странной неподвижности, холодности, слепоты глаз.
Охранная магия, которую нанесли на дом еще пять лет назад и ежегодно обновляли, не помогла. На ковре, кое-где потертом, кое-где в засохших пятнах лежало два тела. Мужчина и женщина… Еще пару часов назад они были моими родителями. Сейчас…
— Нет, не хочу видеть! — хотела вскочить, броситься вон из комнаты, из дома. Бежать куда-угодно, лишь бы не смотреть…
Я дернулась и упала. Лодыжку пронзила боль. Пытаясь унять ее, схватилась за ногу ладонями… и оторопела: руки были по локоть в крови, как и одежда, ковер, на который я упала.
Все вокруг заалело. Картинка вертелась перед глазами, краски приобретали пугающую яркость. Я смотрела и не видела ничего вокруг. Да так, пожалуй, и просидела бы целую вечность.
Но кто-то схватил меня за талию, поднимая с пола. Попытался заслонить глаза рукой. Не вышло. Мое тело била дрожь. Я вырывалась. И еще до того, как меня подняли на ноги, заметила все: тела, кровь, жезл смерти в двух шагах от… от… родителей — небольшая палка, заостренная с одной стороны. Вся покрыта рисунками, какими-то безумными надписями. Совершенно ничего опасного.
Жаль, только, внешность обманчива!
И снова кровь и два тела, у которых внезапно отобрали жизнь…
Бесчисленное множество раз затем видела эту картину. Порой через призму слез, как в ту ночь, порой ясную, ничем не омраченную. Она и до сих пор со мной…
Послышались голоса, вопросы, которыми полицейские засыпали меня:
— Стойте же! Ну, прошу вас… Не стоит…
Еще как стоило!
Прошла неделя, две… Прошлое… — как бы сказал один из моих бывших учителей… — Заносило прахом забвения. На самом же деле… ничто не изменилось. Я все так же порой замирала, с невысказанной болью глядя за горизонт, порой с криком просыпалась в ночи, а затем беззвучно плакала, зарывшись головой в подушки, надеясь и опасаясь заснуть вновь.
Не один раз меня ловили, когда собиралась прыгнуть в Тиари. Там, под тяжестью воды, я хотела встретить смерть. Плавать-то никогда не умела. Отец считал, что девушке это ни к чему. В его мечтах я выходила замуж за аристократа. Пусть обедневшего, но с фамилией. А аристократки слишком стеснительны, слишком невинны, чтобы купаться в речушках, или озерах. Даже те, что уже вышли замуж.
Я любила Дорина, но не хотела раньше времени перечить отцу. Надеялась, все само решиться. Слишком боялась. Одно дело тайком сбегать вечерами с дому на праздники, или даже целоваться в тени старого дуба в саду (кто же мог знать, что нас заметит наша повариха — потом еще месяц умоляла ее никому не рассказывать об увиденном!). Совсем другое — сказать отцу правду.
Теперь решение отца играло ключевую роль. Я была готова спрыгнуть в реку, чтобы через мгновение коснуться ледяной воды. И сделала бы это! Но меня каждый раз спасали. Иногда полиция: "Как же можно быть такой неосторожной. Вы же могли упасть воду! Погибнуть!" Стражи порядка не хотели замечать очевидного: Я хотела умереть!
Иногда случайные прохожие. Те пускались в пространственные рассуждения о жизни и смерти, словно маленького ребенка, вели домой.
Они были добры и ничего не требовали взамен. Наверное, поэтому в последний раз — ночью, когда вокруг не было ни души, и никто не мог мне помешать, я сама сошла с парапета и быстрым шагом пошла домой…
Помню темную мостовую, что, казалось, растянулась до самого горизонта, мелкий противный дождь, длинные гротескные тени от уличных огней, а еще горечь и странное спокойствие, что навечно поселились в сердце.
Похороны были назначены на конец сепети. Помню, как стояла у могилы, так и не оправившись от своего горя. Стояла так долго, что от усталости сводило ноги. А я, не смотря на это, продолжала стоять. Молча, не давая никаких обещаний. Только про себя проговаривая приличествующую случаю молитву.
