Он вошел в лифт — старомодный, на рельсах с противовесом. Рядом с интеграторами нельзя было использовать магнитный лифт. Нажав на кнопку и глядя вниз, он увидел под собой Череп и белые колонны, уменьшенные перспективой.
Послышался топот. Крокетт повернулся и увидел бегущего к нему Форда. Лифт уже пошел вниз, и ирландец потянулся к кнопке «стоп».
Впрочем, он тут же передумал, потому что Форд поднял руку и направил на него пистолет. Пуля попала Крокетту в бедро, он покачнулся и навалился на рельс, а Форд одним прыжком оказался в кабине. Лицо его утратило обычное бесстрастное выражение, глаза горели безумием.
Крикнув что-то непонятное, Форд вновь нажал спуск. Крокетт отчаянно метнулся вперед. Пуля прошла мимо, а он со всего маху налетел на Форда. Психолог потерял равновесие и повалился на рельс. Когда он попытался выстрелить еще раз, Крокетт, едва держась на ногах, ударил его в челюсть.
Точность и сила удара оказались фатальными. Форд полетел в шахту, и через некоторое время снизу донесся глухой удар.
Лифт мягко двинулся. Постанывая от боли, Крокетт разодрал рубашку и перевязал обильно кровоточащую рану.
Холодный свет флуоресцентных ламп осветил колонны интеграторов. Их вершины сначала поравнялись с Крокеттом, а потом стали уходить все выше и выше по мере того, как он опускался. Выглянув за край платформы, он мог бы увидеть тело Форда, но этого зрелища и так было не избежать.
Вокруг стояла полная тишина.
Все дело было в напряжении и запоздалой реакции. Форду нужно было напиться. Алкоголь смягчил бы резкий переход от долгих месяцев сущего ада. Недели борьбы с депрессией, месяцы постоянной готовности к опасности, которой он придавал черты материального противника, жизнь в неестественном темпе… Потом — успех и спад депрессии. И тишина… смертельная, ужасная, и время, чтобы расслабиться и подумать.
Вот Форд и спятил.
Крокетт вспомнил, что он говорил об этом несколько недель назад. У психологов порой проявляется склонность к душевным болезням, именно поэтому их привлекает эта область медицины, именно поэтому они ее так хорошо понимают.
Лифт остановился. Неподвижное тело Форда лежало совсем рядом. Крокетт не видел его лица.
Психические болезни типа маниакально-депрессивного психоза — случаи довольно простые. Шизофрения куда сложнее. Она неизлечима.
Неизлечима.
Доктор Форд был шизоидным типом, он сам сказал это пару месяцев назад.
И вот теперь доктор Форд, жертва шизофренического безумия, умер, как и Бронсон, насильственной смертью. Тридцать белых столбов стояли в Черепе, и Крокетт, глядя на них, испытал приступ тупого парализующего ужаса.
Тридцать радиоизотопных мозгов, сверхчувствительных, готовых записать любой новый ритм на своих чистых схемах. Но на этот раз не маниакально-депрессивный.
Теперь это будет неизлечимое безумие шизофреника.
Извержение мысли… о-о! Вот он, доктор Форд, лежит мертвый с безумием, закодированным в его мозгу в момент смерти. Безумием, которое могло принять любую причудливую форму.
Крокетт смотрел на тридцать интеграторов, прикидывая, что творится под этими белыми сверкающими оболочками. Прежде чем кончится метель, ему предстоит это узнать.
Потому что станцией вновь завладел призрак.
Айрин возвратилась в Междугодье. Для тех, кто успел родиться до 1980 года, этот день не считается. Он проставлен в календаре специально между последним днем старого и первым днем нового года. Это день отдыха, отрешения от всего, что накопилось за год.
Нью-Йорк грохотал. Многоголосая реклама преследовала меня по пятам и не оставляла даже на полотне скоростного шоссе. А я как назло оставил дома ушные пробки.
Голос Айрин зазвучал из-за решетки микродинамика над ветровым стеклом. Удивительно — сквозь грохот и темой я четко слышал каждое ее слово.
— Билл! — взывала Айрин. — Ты слышишь меня, Билл?
Этот голос не звучал для меня уже шесть лет. На мгновение мир вокруг исчез, будто я очутился в абсолютном вакууме, где не было ничего, кроме ее голоса, но тут я чуть не протаранил полицейский пикап, и это вернуло меня к реальности — к рекламным воплям и суматохе.
— Я хочу к тебе, Билл, — слышалось из-за решетки.
Мне вдруг почудилось, что Айрин и вправду может прямо сейчас предстать передо мной. Мелодичный голос слышался так ясно, что, думалось, шевельни я рукой, отодвинь решетку, и миниатюрная игрушечная Айрин шагнет ко мне на ладонь, щекоча ее модными каблучками. В Междугодье любой бред кажется возможным. Любая фантазия, даже самая дикая.
Я не позволил себе расслабляться.
— Салют, Айрин, — сдержанно отозвался я. — Я в дороге. Буду дома через четверть часа. Сейчас просигналю, чтобы «привратник» впустил тебя.
— Спасибо, Билл, — послышалось в ответ.
Микрофон у входа в мою квартиру принял команду, и я опять остался один, если не считать сомнений. Я даже и не знал, хочу ли встретиться с Айрин, но машинально переехал на сверхскоростную полосу, чтобы добраться домой на несколько минут раньше.
