Странный дом был у Габриэля. На одну половину отремонтированный, на другую запущенный до невозможности. Будто хозяин боялся, что современный мир полностью поглотит старину, хотя даже старейшая часть дома была века на два моложе самого индейца. Причина разрухи могла крыться и в чём-то ином, ведь индейский мир заключается не в тростниковой хижине, его границы равняются линии горизонта — Габриэль просто не держался за дом. Твой мир — это то, что ты видишь, то, куда могут донести тебя ноги. А любовь к этому миру — это нежелание уходить с места, где ты находишься, потому что ты счастлив в данную минуту в данном месте. Я не могла вспомнить, кто и когда вложил эти мысли мне в голову. Быть может, прямо сейчас, но кто? Я чувствовала себя настолько уставшей, что не могла связать две разрозненные мысли даже детским бантиком, не то что морским узлом логики.
Я попыталась вытереть ноги о половичок, понимая, что душа мне не предложат, да я и не соглашусь на него в чужом доме — к тому же, я срослась со своей новой одеждой, и запах затхлости прекрасно уживался с облившим меня с головы до ног потом. Я подняла ногу и тронула мозоль.
— Дать пластырь? — послышался подле меня голос Моники, но другой тут же шикнул на неё, и она молча шмыгнула в тёмную пустоту.
При свете фар я оценила размер дома в стандартные три спальни и два салона, но из-за царившей внутри темноты он казался больше. В нём чувствовалось присутствия множества людей, которые отчего-то хранили молчание. Я пыталась отыскать взглядом фигуру, прогнавшую Монику, но даже новые глаза отказывались видеть. Свет от фонаря проникал в дом всего на пару шагов. Я продолжала стоять на пороге, не смея ступить грязными ногами на возможно чистый пол. Неожиданно дверь всей тяжестью согнула мне руку в локте и бесшумно захлопнулась. Стало абсолютно темно, хотя я точно знала, что держу глаза открытыми.
Я не испугалась, мной овладело лишь ещё более томительное ожидание появления Каталины. Только её сила могла управлять сейчас мной. Остальные мёртвые индейцы находились в парке миль за двадцать отсюда. Я хотела кашлянуть, чтобы привлечь внимание, но быстро сообразила, что в доме неспроста хранят молчание. Монику прогнали за то, что она открыла рот. Здесь спали дети. В метре от меня начали проступать очертания дивана, который мог служить кому-то постелью. И Диего мог спать на руках приёмной матери.
Мои ноги продолжали касаться порога, и я не пыталась отрывать их от пола, покорно дожидаясь приглашения. Возможно, Каталина хочет сначала уложить ребёнка и лишь потом заняться мной. Или у неё перед отходом ко сну есть море иных более важных дел. Я же никуда не денусь, потому что дошла до состояния полной готовности уснуть стоя. Темнота давала глазам желанный отдых, и я не чувствовала потребности закрыть их. И вот ноги повели меня в темноту, и тело опустилось на тот самый диван. На плечи лёг мягкий плед. Тёплые руки поправили на волосах повязку, чтобы та не давила на виски — я и не знала, что её можно ослабить.
— Ты всё равно ошибёшься, если решишь выбирать между ними двумя, — прозвучал совсем рядом тихий голос Каталины с едва уловимым акцентом в плавном английском, но я так и не увидела лица. — Выбирай только между собой: настоящей и придуманной. Подумай, с которой из себя тебе будет легче ужиться.
Она запечатлела у меня на лбу тёплый поцелуй, и я была уверена, что за ним последует мёртвый сон, но веки не отяжелели. Я даже наконец различила лёгкие очертания женской фигуры: Каталина сидела в конце дивана, на самом краю, потому я и не почувствовала её, когда вытянула гудящие ноги.
