Лоран медленно пошёл за Каталиной, и она по-матерински заботливо приноровила свой шаг под его заплетающиеся ноги. Я смотрела на покрасневшую спину и понимала, что больше никогда не увижу бывшего хозяина. Никогда. И сердце сжалось ещё сильнее, будто я теряла кого-то очень дорогого. Увеличивающееся между нами расстояние будто растворяло ненависть. Да и была ли она раньше? Или мной тоже владела детская обида на то, что взрослые посчитали меня слишком маленькой, чтобы знать правду.
— Екатерина!
Габриэль слишком чётко, как могут лишь иностранцы, выговорил моё имя, но я вместо того, чтобы повернуть к нему голову, закрыла глаза, чтобы перестать видеть удаляющуюся фигуру Лорана.
— С ним всё будет хорошо.
Габриэль произнёс фразу на прекрасном английском, и я поняла, что теперь он точно говорит со мной. Я повернула голову и открыла глаза.
— Ему сейчас нужна ванна с овсом, — пояснил индеец и, не глядя вниз, продолжил долбить дудку. — Она поможет унять боль, он выстрадал свою новую кожу сполна. Теперь у меня есть время поговорить с тобой. Ты ведь никуда не спешишь, и я могу спокойно закончить дудку?
Я кивнула, глубоко в душе обидевшись на очередной риторический вопрос, которыми я насытилась сполна, общаясь с европейцами. Неужели индейцы ничем не лучше? Я хотела бы забрать свои мысли назад, но они не слушались меня, они сами наполняли пустоту моей головы, и оттого, что не находили выхода на языке, начали потасовку. Я представляла, что делает сейчас граф. Гадала, почему с уходом Лорана не появился Клиф. В общем страдала от того, что меня заставили молчать и разрываться от совершенно ненужных сейчас мыслей.
— Самая страшная трагедия нынешнего поколения, — неожиданно прервал молчание Габриэль, так и не подняв головы от дудки. — Это то, что вы разучились наслаждаться моментом. Ты думаешь, отчего мне не взять дрель и не закончить эту дудку в пять минут? Да? Оттого, что на смену этой дудке придёт новая. Ваши ноу-хау не берегут ваше время, они безжалостно крадут у вас жизнь минуту за минутой. Делая что-то одно, в мыслях вы уже ставите галочку в следующем деле по списку, которому нет конца, и постоянно страдаете оттого, что что-то не успели сделать. Вы разучились наслаждаться тем, что делаете сейчас. Радость от прожитой минуты омрачается утратой будущей.
Он побил дудкой по коленке и выдул из неё оставшуюся труху.
— У меня взяло неделю продолбить её, — Габриэль положил дудку на стол на расстоянии вытянутой руки от меня, но я не почувствовала желания к ней прикоснуться. — Погляди на эту «сопелку», я ведь верно произнёс русское слово? «Сопелка»…
Он повторил русское слово медленно, и я заставила себя внимательно прислушаться к его дальнейшей речи, чтобы понять, одно лишь русское слово он употребил, или же я вновь впала в транс, как во время прогулки с графом.
— Ещё недавно она была веткой можжевельника.
Габриэль говорил по-английски так же чётко, как выговаривал моё русское имя.
— Учти, Екатерина, мёртвой веткой. Запомни, живые должны жить, а мёртвые обязаны перерождаться в нечто новое, чтобы привнести в этот мир красоту. Например, музыку…
Его руки спокойно лежали на коленях, затянутых в светлые шорты. Он не жестикулировал, но голос взметался и опускался будто по мановению дирижёрской палочки.
— Дудка создана, чтобы рождать музыку, — продолжал Габриэль.
И тут я закашлялась, будто мысли комом подкатили к горлу.
— А для чего создана ты? — перекричал он мой невыносимый кашель. — Ты была куском мёртвой глины, но в тебя вдохнули жизнь. Для чего? Что ты должна привнести в этот мир?
— Не знаю.
Кашель мгновенно прекратился, и я ответила так быстро, будто знала вопрос индейца раньше, чем он произнёс его. Конечно, я ведь безуспешно искала на него ответ весь этот год и особенно последнюю неделю с графом.
— Дудка мертва, пока не издаст свой первый звук. Пусть тихий, больше похожий на писк…
Индеец приложил дудку к губам, и та вправду запищала, будто пойманная мышь. Тогда он принялся вновь долбить её, и в его руках тонкая тростинка прекрасно справлялась с работой шила.
— Только дудке труднее зазвучать. Ей нужен человек, чтобы родить музыку… И этот человек может оказаться неумехой. Вот, попробуй.
Я приняла из его рук дудку, но та даже не пискнула.
— Поставь её к губам под углом сорок пять градусов. Теперь дуй.
Дудка продолжала молчать. Индеец хотел забрать её, но мои пальцы будто приросли к можжевельнику. Габриэль распластал их между дырками. И они легли ровно, будто зарубки были сделаны по ширине моих пальцев.
— Я хорошо запомнил в театре твою руку, — улыбнулся индеец, совсем как добрый дед.
Моя рука упала на стол. Габриэль поднёс дудку к своему рту, и та запела.
— И у тебя получится, со временем.
Он вновь протянул мне дудку, но я не стала играть, я просто сжала её в руке. Он дарил мне время. Означает ли это время — жизнь? Или же знаменует вечность подле Клифа?
