— Пустишь кого-нибудь в вертолет, убью! — Антон лихо выпрыгнул из вертолета, оттолкнул плечом серолицего, хозяйски обошел машину. Глаза питомца сделались треугольными и блестящими, за щеками как будто заворочались камни.
Антон не представлял, какое место займет в банде неведомого Конявичуса, — если, конечно, вообще займет хоть какое-нибудь, — но решил с самого начала вести себя так, как если бы место было высоким. Во всяком случае, выше, чем у штыкового зверя с жестким стоячим пучком на голове.
Губы зверя искривила нехорошая улыбка. «Пора бы появиться Конявичусу», — встревоженно подумал Антон. Его беспокоила затянувшаяся разборка с пленными. Антон хорошо помнил со школы: шли всемером бить троих — в результате девять били одного, причем до смерти, причем именно того, кто сам собирался всех бить.
Тишина сделалась невыносимой. Антон на всякий случай снял с предохранителя второй пистолет. Тут в темноте грянул залп, потом беспорядочно захлопали одиночные выстрелы. Разборка, стало быть, завершилась. Серолицый посмотрел на Антона, как на пустое место. «Может, он хотел принять участие в расстреле? — подумал Антон. — Или среди тех, кого расстреляли, у него друзья?»
В темноте замельтешили лучики фонариков, послышались возбужденные веселые голоса. В следующее мгновение вертолет, Антон, Зола, питомец со стоящим на голове, подобно штыку, пучком волос оказались в средоточии пляшущего света. Светили прямо в лицо. Антон жмурился, закрывался рукой.
Постепенно глаза привыкли. Из темноты выступил высокий русый парень. На вид ему было лет двадцать. Впрочем, Антон мог ошибаться. Определить возраст человека в темноте, как, впрочем, и при свете дня, было довольно трудно. Днем двадцатилетние тянули на сорок. Отсутствие света, вероятно, заставляло людей выглядеть моложе. И уж совсем было непонятно, как определять возраст новых людей — индейцев или питомцев. Они были вне возраста и днем и ночью.
— Зола! — широко распахнул объятия парень. Зола проворно в них скользнула. — Откуда вертолет?
— Он добыл, — кивнула в сторону Антона Зола.
Это было удивительно, но Конявичус смотрел на Антона без ненависти, скорее, с доброжелательным интересом. Антон попытался улыбнуться, но вместо этого свирепо оскалился. Жизнь не располагала к улыбчивости, мышцы лица отвыкли, одеревенели. У Антона стянуло щеки. Конявичус был вторым человеком в его жизни, который при знакомстве смотрел на него без ненависти. Первым была Елена.
Подошедшие обступили вертолет. По тому, с каким простодушным любопытством они заглядывали в кабину, Антон заключил, что пилотов среди них нет и быть не может.
— Это он прятался за красной проволокой? — спросил у Золы Конявичус. — Дезертир из летного училища? — повернулся к Антону.
— С трудфро. — Отчего-то Антон почувствовал к Конявичусу доверие. «Как мало надо, — усмехнулся про себя, — всего-то, чтобы не пристрелили на месте!»
— Впервые вижу дезертира с трудфро на вертолете, — заявил Конявичус.
Треугольные глаза штыкового питомца повеселели.
— Все чисто, Конь, — пришла на выручку Зола. — Он уничтожил команду. Я свидетель.
Штыковой недоверчиво покачал волосяным штыком на голове.
— Ты ненадежный свидетель, — усмехнулся Конявичус.
Зола пожала плечами. Сейчас она казалась ласковой и беззащитной. Невозможно было представить себе недавнюю — стреляющую в Божий свет, как в копеечку, матерящуюся сразу на всех диалектах Золу. Антон подумал, что если она захочет, то обманет кого угодно. Хотя, конечно, вряд ли это можно было считать большим открытием.
— Ну, допустим, — зевнул Конявичус, и Антон понял, что ему в общем-то наплевать, а выясняет он, главным образом, потому, что иначе окружающие не поймут, — уничтожил команду. Но где ты научился управлять вертолетом? На трудфро?
— Дело в том… — облизал сухие губы Антон. Он подумал, что, если сейчас скажет, что научился управлять вертолетом… в воздухе, Конявичус — при самом добром к нему отношении — рассмеется и прикажет его расстрелять. И будет прав. Антон поступил бы на его месте точно так же. Только сейчас он сумел как следует рассмотреть Конявичуса. Он был выше ростом и определенно старше Антона. У него были зеленые глаза, твердый подбородок с ямочкой, ровный, чистый — без экземы и ритуальных шрамов — овал лица. На скулах кудрявилась мягкая светлая борода, почти незаметная в темноте. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. Антону показалось, что Конявичус понял все. А если и не все, то главное — что Антон не врет. В то же время и он как бы что-то узнал про Конявичуса. Антон не мог однозначно сформулировать, что именно. Но мнимое узнанное изрядно его озадачило.