Ощутив на шее холодный, но быстро теплеющий кружок, Антон, как ни странно, успокоился. Он не испытывал ни малейшего страха перед смертью. Мертвых было неизмеримо больше, чем живых. Смерть представлялась помещенным в центр мироздания магнитом, вокруг которого вращалась так называемая жизнь. Только безумным коммунистам могла явиться мысль оживить всех мертвых. Оживить мертвых значило уничтожить мир Божий. Антон подумал, что идеи свободы и демократии вечны и непобедимы именно потому, что в их основе лежит разделение людей на живых и мертвых. Чем условнее, воздушнее грань, чем меньше отличается жизнь от смерти, тем прочнее и незыблемее в мире демократия и свобода. Высшая и последняя ступень свободы предполагала перманентную готовность к внезапному — в любое мгновение — переходу из жизни в смерть. Ясное яростное осознание этого факта превращало людей в несгибаемых демократов.
Жизнь никогда не оторвется от смерти. Умереть — это всего лишь воссоединиться с основным человечеством. Заговорить на основном языке. Антон вспомнил, что, скрываясь за красной проволокой, мало думал о смерти, то есть жил ненормальной, неполноценной жизнью. Он почувствовал неодолимое притяжение магнитного центра мироздания. Сейчас он бросится вперед и вниз, ну а выстрел настигнет его уже там — Среди иных фонтанов и лилий. Никогда еще в своей жизни Антон не ощущал столь полной, всеобъемлющей свободы, как сейчас — за мгновение до выстрела в затылок.
Он почувствовал, как льются из глаз горячие слезы счастья.
Однако едва он бросился вперед и вниз, чьи-то могучие руки — руки жизни? — поймали за штаны, как брюкву из земли, вытащили из кресла пилота, проволокли, как мешок — с брюквой? — над потолком, швырнули на гулкое железное днище салона.
Антон уткнулся носом в нескончаемую, как жизнь, клепаную строчку. Голова закружилась от хорошо знакомого, но несколько подзабытого запаха, который нельзя было спутать ни с каким иным, потому что он был единственным в своем роде. То был запах пола, где бьют ногами. Запах мочи, лимфы и крови. Запашок был подвыветрившимся. Антон понял, что придется его подновить. Кровь — это быстро, человек перенасыщен кровью. Лимфа — если будут не только бить, но и резать. Чтобы пустить мочу — надо несколько раз ударить по почкам и мочевому пузырю. Это сложнее. Мочи в человеческом организме меньше, чем крови. Но для специалиста большой трудности не представляет. Антон вклеился в клепаный овал — место встречи пола и стены салона, подтянул ноги, сцепил на спине, прикрывая почки, руки. Превратившееся в студень, трепещущее в ожидании первого удара тело праздновало очередную победу над отсутствующей душой.
Удар заставлял себя ждать.
Антон осторожно пустил взгляд вперед и немного вверх — перпендикулярно продольным клепаным строчкам. Взгляд притормозил, наехав на две пары высоких черных, с окованными железом носами ботинок. Ботинки, впрочем, вели себя вполне мирно. Крайний мерно постукивал по железному полу. Антон поднял взгляд выше. На откидной лавочке сидели два спецназовца с автоматами на коленях, смотрели на Антона с некоторым интересом, но без зла, как если бы он уже был трупом. Третий, как догадался Антон, переместился в кресло пилота.
— …твою мать! — выругался он. — У них рация зашкалена в третьем дециметре! Потому и не могли засечь. По их рации я не могу связаться с нашими!
— Свяжись по Колиной, — посоветовал постукивающий ботинком по железному полу спецназовец.
Антон затосковал. Он успел забыть про черного Колю в серебристом комбинезоне, оставшегося лежать во рву, как огромный разбитый градусник. Антону было известно, как наемники-спецназовцы мстят за своих: сдирают заживо кожу; прибивают гвоздями к деревянному полу; связывают, обливают бензином, поджигают, и человек превращается в живой, подпрыгивающий костер.
— Колина в ремонте, — буркнул третий. — Говорил ему, куда без рации? Полетел! На веселое, отвечает, дельце летим, ефрейтор!
Окованный нос уперся Антону в ребра:
— Где команда? Как ты попал в машину, урод?
Антон молчал. Ответить на эти вопросы было не так-то просто. Он не знал, что сказала по этому поводу Зола. Они ведь наверняка спросили. Не молча же любовались они все это время ее длинными ногами?
Железный нос вошел в ребра внезапно и без размаха. Послышался глухой внутренний хруст. Ребра вспыхнули, как облитые бензином дрова в печке, и одновременно по ним, как по проводам, пропустили ток. Антон заорал так, что завибрировали стены салона. Полыхнув, боль стихла, но Антон не умолкал, чувствуя, как освобождается от страха в нечеловеческом, диком крике.
— Заткнись! — Зажав уши руками, один из спецназовцев вскочил с намерением запечатать ему рот ботинком.
— Сядь! — крикнул ефрейтор. — Разве ты не видишь, он хочет, чтобы мы его прикончили!
Спецназовец нехотя вернул непривыкший к таким возвращениям ботинок на железный пол под лавочку.