Увидев незнакомую женщину, спокойно и неторопливо укладывавшую его костюмы, рубашки и обувь в его же чемодан, хозяин квартиры сначала решил, что продолжает видеть сон. Сообразив наконец, что происходит, он бросился к женщине и стал звать на помощь.
— Несолидный мужчина, — презрительно отозвалась о нем Губанова при первом же разговоре, — пьяный, небритый и кричал, словно его не обворовывают, а режут. Несолидный!
— Да, — согласился Виктор, — несолидный. Что ж делать, не всем мужчинам храбрыми быть.
— Да, все вы подлецы, — неожиданно зло сказала женщина, — извините, конечно, гражданин начальник, я не вас имею в виду.
Виктор некоторое время внимательно разглядывал Губанову. Откуда такая злость? Такое мужененавистничество?
— Замужем были?
— Что я, дура? Зла себе желаю? — Губанова фыркнула.
«Была, — сразу определил Виктор. — Была и обожглась».
— Одной, наверное, трудно, — он сочувственно посмотрел ей в глаза, — работы найти не можете, специальности нет, с образованием плохо.
— Перестаньте, гражданин начальник, вы же сами думаете не то, что говорите. Работы для меня найдется сколько хотите, университетского диплома у меня, правда, нет, — она покосилась на значок, украшавший пиджак Виктора, — но о литературе и музыке могу с вами поговорить. Ворую, потому что хочу!
— Ну и сколько это может продолжаться? Вы же молоды…
— Постарше вас, но не старая. А продолжаться… какая разница — все равно жизнь моя кончена. Сажайте хоть на сто лет…
— Зачем же. Все можно еще поправить.
Словно кинематографический ролик, стала разматываться перед Виктором хроника неудавшейся, жалкой жизни.
В суровые годы войны девчонкой опоздала на работу, была осуждена, обозлилась на всех, вышла из заключения воровкой, встретилась с человеком, полюбила, вложив в это чувство все, что было в ней хорошего, нерастраченного. Обманул, бросил с ребенком. Опять пошла воровать. Потом ради дочери решила все кончить, взяться за честный труд. Уехала далеко от больших городов, от недоверчивых людей и соблазнов. В маленьком глухом колхозе стала дояркой. Колхозники обогрели, уважали за хорошую работу. Назначили за начитанность библиотекарем по совместительству, по вечерам. Оттаяла.
А потом и здесь разыскался подлец, а может, просто дурак, искренне веривший, что делает как лучше. Посмотрел ее анкету, личное дело, увидел судимости и сказал: «Такая не может быть библиотекарем. Пост ответственный — отстранить».
Уехала. Устроила дочку в детдом и снова пошла воровать. В этой профессии достигла вершин. Работала ловко, хладнокровно, искусно. И, как всегда бывает, попалась таким вот глупым образом. А теперь черт с ним совсем! О дочери следователь не знает. О ней позаботятся. Слава богу, в нашей стране взрослого еще могут обидеть, ребенка — никогда. И мечтала: станет дочь хорошим человеком, достигнет многого, проживет счастливую долгую жизнь, какая самой ей в удел не досталась… Поняв, что Виктор знает все о дочери, в первый раз на допросе растерялась. Смотрела со страхом. Словно сдуло гордость, глупую удаль.
— Только дочери не говорите, — просила, — я все расскажу. Во всем признаюсь!
— О чем расскажете? И так все известно. — И добавил с горечью: — Вы лучше подумайте, что дочери будете рассказывать? Вправе вы ждать от нее благодарности, уважения? Как думаете? Вы-то, может, и будете когда-нибудь ею гордиться. А она вами…
Опустив голову, Губанова молчала.
Да, немало сил потратил Виктор на борьбу с этой женщиной.
С ней? А может, за нее?
«Обо всех преступлениях, — писала она позже в своих показаниях, — я намерена рассказать потому, что решила порвать с преступным прошлым и посвятить свое будущее воспитанию дочери».
Милиция сама ходатайствовала перед судом, чтобы ей дали минимальное наказание.
А в заключении Губанова стала руководителем бригады отличного труда. Не одну воровку заставила она раскаяться, пересмотреть свою жизнь. Виктор нашел ключик к сердцу этой женщины — любовь к дочери, ответственность перед ней.
Не было в этом деле ни стрельбы, ни схваток, ни ночных облав. Была спокойная беседа в теплой, освещенной мягким светом комнате.
Не было предотвращено убийство или схвачена банда. Но это было, быть может, самое сложное и трудное из всех его дел, которым он больше всего гордился. Потому что выиграл он его не с помощью пистолета, не с помощью совершенной милицейской техники.
А с помощью доброты, веры в человека и другой, самом сложной в мире науки — знания человека.
Поэтому-то Виктор так радовался, когда приходили письма от Губановой.
«Получила ваше письмо, — писала она в последнем. — Прежде всего хочу вас поблагодарить за ответ, за известие из детдома, за частицу человеческого тепла. Одним словом, за человечность». Такие вот письма помогали Виктору работать, придавали новые силы.
Разбор корреспонденции закончен. Виктор смотрит на часы. Одиннадцать.
Короткий звонок. Внутренний телефон. В трубке хорошо знакомый голос: «Зайдите ко мне, Тихоненко».
Виктор поднимается, по привычке одергивает штатский пиджак и идет к начальству.
