Вместо теток с автоматами — вполне такой грамотный парный патруль. Правда, старший патруля — скорее всего уже отставник, а вот второй — пожалуй, что десятиклассник. Но стоят грамотно, прикрывая друг друга и не мешая при этом. Даже повязки какие-то на рукавах — не привычные красные с белой надписью «патруль», а что-то военно-морское.
Неожиданно для себя рапортую о прибытии как-то чересчур по-военному. Надо с этого съезжать, а то глядишь привыкну.
Старший патруля смотрит в своих бумажках, кивает головой. Уточняю — что делать с ранеными. Оказывается надо зайти к заведующей приемным отделением, оповестить ее, потом забрать кого из хирургов для выборочной сортировки, а главврачу передать списки раненых и больных — с положенными данными и диагнозами. Так что мне аккуратно — в актовый зал, перерыв будет через 15 минут.
Выкатываюсь на улицу. У седого медбрата бумаги по раненым в порядке и даже написано все четким печатным военно-писарским почерком. Заглядение. Даже указано, какое лечение проводилось. А вот у тех, кого подобрали первыми — бурелом после шторма. Единого списка нет, какие-то записульки, накорябанные разными почерками, да еще и почерка-то медицинские, словно для прокурора написанные — чтобы в случае чего неприятного можно было прочитать «левая рука» как «правая нога».
Озадачиваю санитара составлением единого списка по образцу. Чешет в репе. Потом лезет писать в автобус.
Ко мне подходит Бистрем. Оказывается, очень хочет послушать то, что будет говориться на семинаре. Ну, вроде как по нынешним временам — почти коллега, благо педиатров всегда с ветеринарами ехидно сравнивали — у тех и других пациенты не могут толком отвечать на вопросы.
Проходим мимо БТР — из люка высовывается голова страдальца. Смотрит очень красноречиво.
— Помню я, сейчас уточню, где стоматология работает — киваю ему головой.
Когда уже захожу в двери, догоняет Николаич вместе с седым медбратом.
Патрульные выслушивают кто-откуда и пропускают. Оказывается, действительно указано — всех медиков — пропускать. Николаич и Бистрем таким образом и просачиваются, под мое поручительство. Как два медбрата.
Некоторое время теряем в фойе — там сидит дракон в виде бабки-санитарки. Известно — самые свирепые люди — это уборщицы и гардеробщицы. Тут она выполняет обе роли. Выполняет как часовой — строго, с достоинством и честью. Мало того, что мы как положено, оставляем верхнюю одежду — так и башмаки туда же. Взамен нам выдают новехонькие идиотских расцветок резиновые шлепанцы пляжного типа и застиранные, но чистые халаты…
Мда, сурово. Но справедливо — сейчас бахил на всех не напасешься, да и грязь в клинике совсем ни к чему. И опять же каждый посетитель тут же встает на положенную ему полку.
Понимаю это, когда из актового зала нам навстречу выкатывается Змиев собственной персоной, в компании еще нескольких офицеров, у которых из-под халатов выглядывает форма. Ясно, перерыв, люди поползли ноги размять и покурить. Так вот на разминаемых ногах у всех — включая Змиева — резиновые эти шлепки, отчего гости явно чувствуют себя не в своей тарелке. Николаич подходит к каперангу, докладывает о прибытии, но делает это с легкой, почти неуловимой глазу развальцой, чуточку развязно — с дерзинкой, так себя ведут обычно представители привелигированных военных специальностей — те же десантеры, например — то есть формально — все как положено, но с нюансами…
Змиев это замечает, но спускает на тормозах, разве что бровью повел.
Предлагает дать самые важные для упоминания данные, рапорт о результатах — представить в штаб через час после окончания семинара начальнику разведки. У него же оставить и видеоматериалы.
Николаич вкратце говорит о каннибалах, о Молосковицах и двух аэродромах. Попутно замечает о фуре с бананами и вроде как не охваченных ничьим вниманием магазинах в районе Таллинского.
Змиев кивает. Поворачивается к стоящему рядом офицеру — распоряжается насчет фуры. Потом смотрит на меня — я не успеваю отвести глаза и слишком поздно меняю улыбочку на постную физиономию:
— Я уже распорядился о доставке сюда достойной сменной обуви. Так что еще раз вы меня таким клоуном не увидите.
И уже снова к Николаичу обращаясь:
— Напоследок хотел бы, чтобы вы разъяснили одну непонятность.
— Слушаю вас.
— Судя по отчету похоронных команд, собиравших тела с маршрута следования ваших машин-ловушек, получается цифра около указанных вами в рапорте 6000 человек.
— Не вижу ничего необъяснимого — мы рапорт не из пальца сосали. Сколько упокоили — столько и указали. А именно 5889.
— Это и удивляет. Я был уверен, что вы взяли цифру с изрядным походом.
— Нет, все подсчитывалось.
— Как?
