Севастополь взяли немецкие артиллеристы. Такого шквала огня Виктор не видел, как это было в последнем штурме. По его словам немцы не жадничали тратить снаряды даже на отдельных бойцов, и артиллерия шла на прямой наводке чуть ли не в пехотных порядках, гася любое сопротивление, раздалбывая очаги обороны…
Потом он оказался практически в городе. Посмотрел на эвакуацию — а по его словам на каждую посудину набивалось народу сверх всякой меры и доходило до стрельбы по своим, когда лезшие на борт грозили потопить посудину — лупили из автоматов и пулеметов по своим свои же. На берегу были толпы безнадежно ждущих спасения людей. По слухам командование уже увезли или уже увозят. Пошло к тому, что каждый сам за себя… И тут два его закадычных дружка, с которыми были не разлей вода чуть не с Одессы — сказали вдруг: «Витюх, мы решили сдаться немцам. Город считай, сдали, чего тут тянуть… ты с нами?»
Уповая на свою удачливость, он отказался. Надеялся, что либо просочится, либо — не бросят же всю кучу народу просто так! И еще такая мысль в голову ему пришла — «Пристрелить бы их, сволочей! Но у меня винтовка — а у них две. Не успею. Второй меня свалит.» Похоже, что и бывшим дружкам похожие мысли в голову пришли — расходились спиной вперед, держа под контролем каждое движение друг друга.
И разошлись.
Навсегда.
Решил, что стоять в толпе у воды смысла нет. Даже если кто и придет спасать — тут не сядешь. И попытался просочиться берегом. Ничего из этого не вышло. Мешок оказался плотно завязан. Оказался в группе из пары десятков сбродных разных людей, незнакомых друг с другом, у большинства уже и оружия не было. Он оказался самым богатым — у него еще было три патрона. Группа пыталась двигаться, хотя раненые тяжелели с каждой минутой. Да и те, кто был не ранен — совсем уже обалдели — и голодные и оглушенные и подавленные. Страшно бесила прозрачная вода у берега. Пить хотелось люто, некоторые пытались пить морскую воду, но только блевали потом судорожно и тяжко. Мозги не работали, апатия одолевала — к тому ж еще и не спали толком который день.
Единственно держались совершенно нелепой и дикой надеждой, что вот всплывет сейчас рядом подлодка, или подойдет катер… Хотя Виктор как моряк отлично понимал, что при такой плотности осады никаких катеров уже не будет, но сам — надеялся. Изо всех сил — надеялся.
Вместо катера появилась немецкая цепь прочесывания. Виктор, считая, что терять уже нечего — приложился разуваться, чтоб застрелиться. Лежавший рядом пожилой командир с простреленным бедром его остановил — «Брось, парень, нечего за немцев работать. Выживи лучше. Еще повоюешь. Расплатишься.»
В словах был смысл — а может очень уж не хотелось канителиться с самоубийством — а из длиннющей винтовки стреляться — куда как малое удовольствие — и Виктор бабахнул по немцам в цепи. Он до конца своих дней уверенно говорил, что видел, как немец кувыркнулся.
А дальше свои же отняли у него винтовку с оставшимися двумя патронами и закинули ее в воду — прямо так, не вынимая затвора — из-за тебя, дурака, нас тут всех порешат! И еще насовали кулаками. Ну, насовали — сильно сказано — сил-то уже ни у кого и не было.
Пока немцы дошли — Виктор успел еще выскоблить в берегу ногтями ямку, сунуть туда завернутые в платок документы и награды — за Севастополь он еще «Красной Звездой» был награжден — и камнями присыпал, какие сгрести вокруг успел. Еще мысль мелькнула — прыгнуть в море и уплыть — или утонуть — но командир за ним присматривал и отчетливо ему сказал: «Успеешь, мальчик, умереть. Ты лучше их убивай. ты молодой — у тебя еще все впереди.» И Виктор по его словам — спекся. Сел, где стоял. Все.
А тут и взопревшие, злющие немцы подоспели. Вот они старательно люлей раздали — и сапогами и кулаками и прикладами. Оружия у пленных уже не оказалось — все в воду покидали за Витькиной винтовкой следом. Потом обыскали, отняв все мало-мальски ценное — от часов до сапог и погнали.
Раненых лежачих пристрелили там же. И того командира, который Витьке застрелиться не дал — тоже. Тех, кто идти не мог — стреляли без всяких сантиментов, спокойно, деловито. По дороге еще Виктора поразило то, что валялись давленные машинами трупы наших и немцы спокойно по ним ездили не сворачивая.
Почему-то больше немцев Виктор ненавидел крымских татар. Что там такое они делали — не рассказывал, но вот ненавидел пуще немцев и сильно злился тому, что их реабилитировали и разрешили вернуться. «Их надо было в Черное море переселить, за все, что они там вытворяли» — говорил он. Тут его всегда совместно затыкали и моя бабушка и его жена. Дескать, нельзя ребенку такое слушать. Так ребенок и не узнал, что с крымскими татарами получилось. При этом у Виктора в бригаде работали татары — чуть не треть — но астраханские и казанские — и с ними у деда Вити отличные были отношения, слова дурного о них не слышал.
