— Не, там которые сидели еще мрут, ага, у кого там сердце кто еще что, ага.
Ожидаемо. Ничего другого от концентрационного лагеря и ожидать не стоит, такая уж веселая у них слава — начиная с самых первых, американских и английских. Помню здорово удивился когда впервые увидел фото скелетоподобных дистрофиков, перед которыми заключенные Освенцима выглядели упитанными пухликами. Дистрофики оказались американцами — янки, которые находились в концлагере Андерсонвилл — его считают первым концлагерем, тут американцы уверенно держат пальму первенства. Оттуда же и милое сердцу многих художников и дизайнеров словечко «дедлайн», хотя в концлагере 19 века оно означало не конец срока выполнения работы, а банальную линию на земле, просто переступив которую заключенный подлежал отстрелу часовыми с вышки.
Справедливости ради надо отметить, что условия содержания пленных южан у северян были не лучше, ну а про англичан, в лагерях которых семьи упертых буров дохли тысячами и говорить не приходится. Равно как и у поляков, заморивших десятки тысяч пленных красноармейцев. Да впрочем сейчас и про немецкие концлагеря уже забыли…
Нет, как-то все же мозг не воспринимает очевидное — вот он настоящий концлагерь со всеми удобствами — а как-то отчужденно это понимается, не может такого быть, не должно, люди же, свои же, черт возьми.
В больнице много незнакомого народа, в столовой тесно.
— Апять трапки, апять нэт парадка! — бурчит паренек в белом халате и камуфляже, явно занимающийся уборкой.
— Достал ты, Побегайло, зануда тошный — отвечает ему такой же мальчишка.
— Вот я тэрплу тэрплу, так нэ вытэрплу, вдару, так пэрэвэрнэшься! — веско возражает тот, которого назвали Побегайло. Крепкий парень, квадратичный такой и его собеседник затыкается.
Оказывается, из школы санинструкторов прислали полсотни пареньков на обучение, да с Завода на реабилитацию — полтора десятка обнаруженных там медиков. Скоро им туда — опять в лагерь. Больница забита битком, некоторое количество уже разрешено оказывается эвакуировать. О сектантах ни слуху ни духу, но, в общем, болтать некогда, на скору руку выхлебываю щи, кашу с какой-то подливой и тот же паренек отвозит меня обратно и забирает Надежду.
Мужики сообщают, что зачищен уже второй этаж.
Лихо. Ну а с другой стороны — холодное оружие — такое же смертоубийственное, да и пользовали его для охоты и войны не одно тысячелетие, отточено уже.
Прибывает какая-то совсем сбродная артель, как метко замечает один из морячков: «фольксштурм» пожаловал. Они занимают наши позиции, а мы перебираемся на первый этаж госпиталя, сменяя команду зачистки, уходящую на второй. Ну, прямо наступление в полном объеме.
Нас вводит в курс дела Крокодил — видок у него жутковатый, потому что поллица занимает добротный, уже вспухший лиловой подушкой синячище, в котором утонул глаз, да и рука левая на перевязи висит. Вон оно как — не со всеми травмами оказывается, до нас добирались.
Когда люди расставлены по местам, что позволяет контролировать практически все помещения, сапер возвращается ко мне.
— Во, какой я героический персонаж — во всех старых кино герой никогда не получает пулю в ногу, а всегда — в руку.
— Тебе не стоит тогда все лицо показывать, только профиль. Как египтянам.
— Это да, имеет место.
Сапер осторожно ощупывает опухшую часть физиономии.
— Кто тебя так?
— Смеяться не вздумай!
— Не буду.
— Долбучий дурень из третей шеренги. Как маханул алебардой — так мне и въехал концом древка. Прямо в самом начале развлекухи.
— Кости целы, зубы?
— Вроде целы. Но он обещал проставиться в плане обезболивающего лечения.
— А рука?
— Потом ушиб. Да ерунда, пройдет.
— Провериться надо все равно.
— Куда денусь, проверят. Этот лекарь с рубленой мордой — обещал, что все участники будут пользоваться правом внеочередного приема в этом госпитале. А он не похож на брехуна.
— И скидками обеспечат?
— Наверное.
— Солоно тут пришлось?
— Нет, здесь ничего особенного, на втором — там тяжелее было. Тут-то стрелять можно — сам видишь, как все уже разнесено. Потому латникам здесь работы было немного, в основном шустеров отстреляли. Морф был, но он на второй этаж по лестнице удрал.
— Умный!
— Не отнимешь.
Да, видно, что тут была стрельба от души. Стены коридора — а он, как и положено зданию старой постройки, — здоровенный, высоченный и широченный — испещрены следами летавших в разных направлениях пуль, впивавшихся в стены под разными углами, чиркавшими рикошетами. Смрад разложения даже вроде и перебивается вонью сгоревшего пороха. Ну и одеколоном наши полились от души, тоже шмон тот еще. Трупы уже собраны кучками, чтоб не запинаться, да и кости с обрывками одежды по стенкам отброшены, у дверей следы того, что двери заколачивали, а потом снимали стопора и доски…
— Помещения зачистили?
