И столь полон я знаний об этом месте, что едва могу поверить в то, что никто кроме меня не знает о нем, посему простите мне излишнюю уверенность. Я легко могу забыть необходимые подробности, ибо превосходно знаю все, что еще будет там. Будущий я — стоявший и глядевший — был скорее не зрелым мужем нашего века, а молодым человеком, обладающим всеми естественными жизненными познаниями, которые можно накопить за семнадцать лет жизни, хотя до своего первого видения я (нынешний) ничего не знал о будущем Земли. Судя по всему, пробудился я в нем совершенно естественным образом — так просыпается человек, увидев сверкающее утреннее солнце, зная и название светила, и все остальное. Словом, я стоял в огромной амбразуре, ощущая, что память о настоящей моей жизни скрывается в недрах моего существа, окруженная ореолом снов. В то же время я осознавал, что тоскую по своей Единственной, которую и там знал под именем Мирдат.
Как я уже говорил, в своем первом видении я стоял в амбразуре, устроенной наверху Пирамиды, и смотрел наружу на Северо-Запад через некое подзорное стекло, ощущая полноту молодости, стремление к приключениям, но в то же время не без опасений в сердце.
Вмещая своим умом все знания, подобающие будущей жизни, я, человек настоящего времени, до определенного мгновения не знал о будущем существовании и вдруг очутился в будущем с прекрасным знанием всего, что меня окружает, и всего, что меня окружало в прошлой жизни.
Сквозь стекло подзорной трубы я глядел на северо-запад, — на ландшафт, знакомый мне во всех подробностях. Я знал названия объектов и расстояния от них до центра пирамиды — точки, не обладавшей ни длиной, ни шириной. Изготовленная из полированного металла, пирамида располагалась в Комнате Математики, где я ежедневно занимался.
Я видел яркие огни над Красной Ямой, что находится прямо под колоссальным подбородком Северо-Западного Дозорного. Тварь эта взирала на Пирамиду «от начала, и будет смотреть до того, как откроются ворота вечности», вспомнилась мне строка Эесворта, поэта древнего, но для нас с вами представителя невероятного далекого будущего. И вдруг все словно померкло, потому что, обратившись к глубинам своего существа, я увидел словно во сне солнце и все великолепие нашего нынешнего века. Я был потрясен.
Тут я должен объяснить вам, что, внезапно попав из нынешнего века в ту жизнь, я — тот юноша в амбразуре — вдруг вспомнил свою нынешнюю жизнь. Она пронеслась как видение начала вечности, зари времен. Боюсь, что еще не сумел объяснить достаточно ясно, что и я, и он были едины — слились в одну душу. Он, находясь в удаленнейшем будущем, как бы прозревал ту жизнь, которую веду я в нынешнем веке. И я из нашего времени наблюдал за ходом жизни, которая еще только состоится. Сколь великое чудо!
И все же не буду утверждать, что до пробуждения в будущем времени я не обладал никакими знаниями о той жизни. Дело в том, что, осознав себя там, я обнаружил собственную уникальность, свое отличие от прочих юношей. Оказалось, я обладал смутными — как будто бы визионерскими — познаниями о прошлом, смущавшими и даже сердившими ученых людей того времени. Впрочем, не будем об этом. Однако я знаю, что, начиная с того мгновения, мои знания о прошлом и уверенность в них удесятерились.
Итак, к делу. Но прежде я должен рассказать еще об одном: в миг своего пробуждения в том юном теле я сразу же ощутил всю тоску по моей любви. Прежнее дремотное воспоминание обрело реальную боль. Я вдруг понял и осознал свою утрату.
Словом, молодой человек в расцвете сил грезил о женщине прошлых веков и верил, что Мирдат может обрести новую жизнь.
Заканчивая свое отступление, скажу, что удивился открывшемуся в памяти неведомому доселе солнечному свету, тому великолепию нынешнего века, что пронзило тогда сумрак моих видений и новые мои знания, что вскричало и о невежестве Эесворта. На какое-то время я был буквально ошеломлен тем, о чем догадывался и ощущал, и все это время во мне крепла тоска по той, кого я потерял в древние дни… той, что пела мне в светлой сказке, оказавшейся истинной реальностью. И мысли, присущие будущему, с проницательным удивлением взирали в залив Забвения.
Оставив наконец туманный морок снов и воспоминаний, я снова вернулся к непостижимой тайне Ночной Земли, которую рассматривал сквозь эту амбразуру. Никто и никогда не уставал взирать на жуткие тайны этого Края. И стар и млад — от ранних дней до самой смерти — вглядывались в черный и чудовищный мрак, укрывавший Ночную Землю и окружавший последнее убежище человечества.
Справа от Красной Ямы простирается длинное волнистое свечение, называемое Долиной Красного Огня. За нею тоскливые черные мили, освещаемые только холодным светом Равнины Голубого Зарева.
