Однажды забываю портфель с выдрой в какой-то редакции. Возвращаюсь бегом, бегу по коридорам, ищу.
Нашел, ура!
Разыгрывается квартира, а чтобы участвовать в розыгрыше, надо перевести куда-то какие-то деньги, купить талон… В общем, рядовая афера, тьфу, к черту. Жаль только, мне предлагает эту лотерею какая-то очень милая немолодая женщина, интеллигентная, скромно, даже бедно одетая. Библиотекарь на пенсии. Такой вот у нее приработок, видно.
Сидим с Ирой на скамейке у ворот дачи. Это вроде бы наша дача, но какая-то другая, иначе выглядит. Тем более что у нас нет скамейки у ворот.
Мимо идет сосед – почтенный старик. Идет в гости к другому нашему соседу – через аллейку, калитка как раз напротив наших ворот. Он пьян, он едва держится на ногах. На нем красивый дачный костюм: свободно сидящие брюки и куртка.
Зайдя в калитку, он падает.
Тот, к которому он пришел, тоже пьян. Он сбегает с крыльца, долго поднимает своего гостя.
Потом они оба выходят наружу и начинают с нами пьяный разговор:
– С Днем журналиста! Сегодня День журналиста… Вы журналисты? И мы тоже журналисты! Это надо отметить…
Наташа И. мне говорит:
– Мой сын хочет жениться на китаянке. Она, правда, не чистая китаянка, у нее мать – француженка. Значит, дети моего сына будут на четверть китайцы, на четверть французы, а наполовину русские.
– То есть, если так считать, они будут русские, – говорю я.
– Это если так считать! – кричит она. – А на самом деле они будут китайцы!
Ребенок, закутанный в полупрозрачную ткань.
Вокруг люди.
Ребенок лежит в кроватке с деревянными решетчатыми стенками.
Непонятно, живой или мертвый.
Цвет и свет – как на средневековых фресках.
Серебряно-лиловый.
В этом доме тарелки не моют, а протирают влажными салфетками, дочиста. Потом сухими салфетками, насухо. Но все равно видно, что они немытые. То есть грязноватые. С разводами жира, с присохшими крупинками гречки.
Какая-то женщина объясняет мне, что именно так и надо жить. Как-то она это связывает с Русской Идеей.
Как именно, я не могу понять. При чем тут Русская Идея? Мне кажется, что все наоборот. Я пытаюсь возразить. Я говорю, что, мол, как раз в России моют посуду проточной водой, это вот в Англии ее мылят, но не споласкивают, что там затычки в раковинах, а у нас щедро течет вода, и что они все напутали. Но рядом стоящий мужчина говорит: «Ну, вы все хотите логически объяснить! Это неправильно!»
Очень хорошая, удобно обставленная кухня, кстати.
Какой-то горный поселок на Кавказе. Начало шестидесятых, наверное.
Все катаются на горных лыжах. А мне ужасно скучно.
Я не катаюсь на горных лыжах – не умею, не люблю, не хочу. Мне здесь не нравится. Неудобно, грязно, тесно жить. Общий сортир, общая умывалка. Горный воздух раздражает. Горное солнце тоже. Особенно злят веселые люди вокруг.
Старое пиво в новом ресторане.
Ресторан современный, дело сейчас происходит, всё очень красиво и вежливо – а пиво в меню только «Жигулевское». В тех самых бутылках, советских, коричневых, без этикетки.
Праздник, Первое мая, но все магазины работают, и мне нужно в «Детский мир», а я никак не могу попасть на нужную станцию метро. Вообще не могу доехать.
Бесконечные пересадки с троллейбуса на автобус, потом в метро, там запутанные внутренние пересадки.
В метро – необыкновенно большие вагоны. Не просто удлиненные, а именно увеличенные, в полтора раза, наверное. Большие окна, большие сиденья. Звучат старые названия станций: Дзержинская, Проспект Маркса, Площадь Свердлова, Площадь Ногина…
Выхожу из метро посреди улицы Горького – там у Моссовета новая станция метро со стеклянной крышей.
Под эту крышу заезжают троллейбусы и высаживают людей. Люди переходят по платформе и садятся в эти огромные вагоны, а из вагонов идут и, не выходя на улицу, садятся в троллейбусы. Такая вот узловая станция.
Я не могу понять, где я и как мне попасть в «Детский мир».
Под моим руководством перевешивают картины.
Самые лучшие я приказываю повесить на лестницу.
Там большая и светлая лестница.
– Чтобы сразу видели! – говорю я.
Кафе, где овсяную кашу заваривают на столе перед клиентом.
Хрусталь, спиртовка, серебряная ложка, фарфор, колпак и даже будильник.
Потому что каша должна настаиваться ровно три минуты.
Как будто редакция журнала «Новое время».
Женщина, очень похожая на Любу Цуканову – только крупнее, толще, выше ростом, – не узнаёт меня. Она чем-то занята, говорит по телефону, переходит от стола к столу, перекладывает бумаги, глядит в компьютер.
Сначала я просто, как это обычно делается, стараюсь попасться ей на глаза. Потом хмыкаю, кашляю – она всё равно смотрит мимо. Я говорю: «Люба!», – она как будто вообще не слышит.
Не просто взглянула и не узнала, или сделала вид, что не узнала, или я неправильное имя назвал – нет! Просто не слышит. Вообще не слышит!
