Попросить меня остаться на ночь, чтобы присмотреть за больной, было равноценно тому, что если бы я попросил профессора утренним поездом поехать в Тамбов осмотреть моего прихворнувшего дядюшку, примерно так. Но отказать Розенталю я не мог, всё по тем же карьерным соображениям, — его мнение при распределении ординаторов было, конечно, не решающим, но достаточно важным.
Но все-таки я спросил:
— А что случилось, профессор? Разве её нельзя просто передать по дежурству?
Розенталь смутился, достал из кармана большой чистейший платок с вышитым на уголке крупным вензелем и стал протирать очки. Думаю, если бы он курил, то достал бы сигарету и долго разминал её между пальцами.
— По дежурству можно, голубчик, но дело в том, я сегодня консультировал её… без ведома Алексея Игнатьевича, втайне, так сказать, и запись в истории болезни не сделал. Северцева…она умрёт сегодня в ночь. Мне не хотелось бы, чтобы её переводили в реанимацию, потому что она… всё равно умрет. Я хочу, чтобы это произошло безболезненно для неё, вы понимаете, как врач — врачу, зачем продлевать? Посидите у неё в палате, констатируете внезапную смерть и доложите ответственному дежурному. — Розенталь снова начал лихорадочно, трясущимися руками протирать очки. — Спросите у Вольского позволения остаться подежурить. Доцент любит, когда ординаторы проявляют инициативу. — Розенталь вдруг странно изогнулся в каком-то полупоклоне и заискивающе заглянул мне в глаза.
— Не откажите, Борис Васильевич, — почти прошептал он, — я понимаю, что моя просьба абсурдна и даже чудовищна, но… не откажите.
Я пожал плечами.
— Хорошо, Леонид Викторович, — я всеми силами старался не показать, что удивлён сверх меры и таинственной просьбой, и странным поведением профессора. — Хорошо, только схожу перекусить и зайду к Вольскому, пока он здесь.
— Благодарю, голубчик, — облегчённо выдохнул профессор. — Я всегда знал, что не ошибаюсь в вас. Кто другой отказал бы, да ещё побежал бы Вольскому докладывать, позабыли, что hodie mihi, cras tibi[2]. Прощайте, голубчик, дай Господь вам здоровья и… не пеняйте старику. Он приподнял воротник и, сгорбившись, пошёл к двери.
Приоткрыл её и остановился, полуобернувшись.
— Вот что, голубчик…, — он замялся, потом, будто решившись, расстегнул пальто и полез в карман пиджака. — Вот что, я попрошу вас ещё об одном одолжении. Не сочтите за труд, сохраните эту вещицу до завтра, — он протянул мне старинные, видимо серебряные часы на цепочке. Я взял их в руки. На помятой крышке было выгравировано: «Моему доктору и другу Леониду Викторовичу Розенталю. Комиссар Госбезпасности второго ранга Яков Каграманов».
— Это настоящий «Брегет», голубчик, у Александра Сергеевича был «Брегет», и у Буонапарта, — трепетно и сбивчиво зашептал Розенталь, снова испуганно озираясь, — а правильно называть надо «Бреге», это у Онегина «Брегет», помните, а это неправильно так называть. Завтра вы вернете часики мне, — профессор улыбнулся, — смею надеяться. Ну, а если вернуть не придётся, — сохраните.
— Леонид Викторович, — я был удивлен до крайности. — Что за странные вещи вы говорите?
— Не надо вопросов, голубчик, прошу, не надо, — Розенталь даже отшатнулся от меня, глаза его округлились и он, словно отгоняя внезапно прилетевший рой пчел, замахал руками. — Все завтра, только завтра. Прощайте, голубчик! Он суетливо застегнул пальто и выскочил за дверь. Я остался один и опустился на стул, не зная, что и думать.
