– Он ее отвязал – подумаешь, веревочка, – пошел дальше, и тропа вывела его на круглую поляну над бурной рекой. На поляне ничего не росло. И ни упавшего листика, ни шишечки, ни прутика. Только земля, правильным – нечеловечески правильным – кругом. За окружностью он нашел на земле пластиковый лист, а на нем буквы наоборот, слов не разобрать. К деревянной доске за ноги гвоздями прибита голая безголовая кукла, запястья у нее тоже связаны красной бечевкой. Стэнни решил, местные шутники захаживали. Собрал весь этот мусор, выбросил. Но когда зашел на ту же поляну спустя три недели, на земле были черные обугленные круги – явно что-то жгли. И, по запаху судя, недавно. Он пожаловался в полицию. Там составили рапорт, обещали патрулировать окрестности и всем местным сообщить, что в доме теперь живут люди. Стэнни по периметру поместья расставил таблички – мол, не входить. Прошел месяц, и они с женой среди ночи проснулись от пронзительных криков. Не поняли даже, человек кричит или зверь. Утром Стэнни пришел на поляну. В центре правильного круга стоял алтарь, а на нем новорожденный олененок – глаза вырваны, рот зашит. На пятнистом теле ножом вырезаны странные символы. Стэнни озверел. Опять обратился в полицию. Там опять составили рапорт. Но вот какая штука. Они так на него смотрели и так переглядывались, что Стэнни сообразил: они не просто знают, кто все это учиняет, они сами причастны. Они и неведомо сколько других местных жителей творят в его поместье садистские ритуалы. Зря, конечно, он удивлялся. Он ведь жил среди захолустных психов, малахольной белой швали, дегенератов, прямо как в «Избавлении»[89].
Она лукаво ухмыльнулась, блестя глазами.
– Короче, все понятно. И понятно, что думала дражайшая женушка Джиневра, отпрыск блестящего миланского рода, об этих дремучих язычниках. Умолила Стэнни поставить ограду, чтоб отвадить дикарей. Он поставил. Двадцатифутовый забор под напряжением, стоил целое состояние. Одна беда – Стэнни не столько отвадил местных снаружи, сколько забаррикадировался с семейством внутри.
Она подержала паузу и заговорила снова:
– Уж не знаю, как вышло, что он начал экспериментировать. Об этом он не рассказывал. Стэнни не боялся неведомого. Ни во вселенной. Ни в нас самих. Тут он был как рыба в воде. На подводных лодках туда спускался. В самые пучины, в темные расселины, в ил человеческих желаний и страстей, в уродливое подсознание. Не угадаешь, когда он вернется, если вернется. Работая над очередным проектом, он исчезал. Дышал работой. Сутками напролет писал по ночам, уставал так, что потом спал по две недели, как чудище в анабиозе. Жить с ним – кошмар. Я-то, как вы понимаете, познала это лично и вблизи.
Явно гордясь этим заявлением, она глотнула бурбона, и по подбородку скатилась капля.
– Как и многие гении, – продолжала она, отерев рот, – Стэнни был ненасытен. Это беда. Он ненасытно жил. Ненасытно познавал. И пожирал. И трахался. И понимал, отчего люди поступают так, как поступают. Он никогда не судил, понимаете? Для него не существовало ничего категорически дурного. Все – человеческое, а значит, достойно изучения, рассмотрения со всех сторон.
Она прищурилась на нас.
– Вы же его поклонники, так?
Ответ ко мне пришел не сразу. Я был ошеломлен – не только ее повествованием, но и ее внезапной бодростью, здравостью рассудка, каковые росли прямо пропорционально выпитому бурбону, уже ополовиненному.
– Что вы знаете о его юности? – осведомилась Марлоу.
– Единственный ребенок матери-одиночки, – ответил я. – Вырос в Бронксе.
– И прекрасно играл в шахматы, – прибавила Нора. – Играл на деньги в Вашингтон-Сквер-парк.
– Это Кубрик, бестолочь. Это не Кордова. Ты гениев-то не путай. – Марлоу оглядела нас по очереди. – И что – все?
Мы промолчали, и она фыркнула:
– До чего все-таки унылы поклонники. Как увидят тебя живьем – рыдают, ты вилку на минутку возьмешь – они ее потом вставят в рамочку. Но совершенно не способны хоть что-то с этим вдохновением сделать – обогатить, к примеру, свою жизнь. Стэнни, бедняжка, на стенку лез. Говорил мне: «Хьюи, – это он меня так звал, – Хьюи, они по пять раз смотрят кино, шлют восторженные письма, но глубинный смысл до них не доходит. Они ничего оттуда не выносят. Ни героизма. Ни храбрости. Просто развлекаются».
Хьюи вздохнула, еще отпила.
– Стэнни воспитывали в добрых католических традициях. Его мать Лола вкалывала на двух работах, горничной в одном крупном нью-йоркском отеле. Родилась в деревушке под Неаполем. Но отлично разбиралась в
– Нет, – покачала головой Нора.
