– Человеческая ступня длинная и узкая, вес приходится главным образом на пятку. Нечеловеческая ступня шире, вес на пальцы. Но чем моложе кости, тем сложнее определить – они же еще не развились. Младенческая грудная клетка смахивает на ребра небольшого зверя даже на макроструктурном уровне. А детские кости черепа нередко напоминают черепаший панцирь.
Больше она ничего не прибавила – отложила пакет и, не сводя с меня глаз, хлебнула кофе.
– Кстати, из-за этого суицида, который тебя так увлек, у нас кой-какие головы летят.
Из-за Сандры.
– Чьи головы?
– Помнишь, адвокат пытался запретить вскрытие, потому что иудаизм запрещает осквернение тела? Так вот, судмедэксперт имеет право настоять. И он собирался. Только ее тело среди ночи пропало. И по той же причине не хватает фотографий. Кто-то кому-то заплатил.
– Каких фотографий? – растерялся я.
– Я же говорила. В досье недостает снимков. Они нигде не зарегистрированы. В участке роют землю копытом, разбираются, что произошло. Бардак. И зуб даю, что ничего не найдут. Такие следы исчезают еще прежде, чем появились. У девчонки влиятельная семья.
Ах да – в досье нет фотографий Сандриного торса, спереди и сзади.
– Этот наш разговор на днях, – после паузы сказал я, – про ювенальную юстицию. Связь была так себе…
– Нет документальных подтверждений, что в доме кто-то живет. И никаких признаков жильцов.
– А кто владелец?
– Зарегистрировано на юрлицо. Китайское какое-то. У меня в записях есть. Позвоню скажу. И еще гляну потихоньку, что тут такое, – она взяла со стола пакеты, прожгла меня взглядом, – хотя на самом деле надо бы тебя задержать за то, что от тебя один геморрой. На обработку уйдет месяц минимум. Лаборатория зашивается. Даже не думай опять сюда приходить. И кстати, выглядишь ты фигово.
С этими словами она унесла пакеты.
– Спасибо, – сказал я ей вслед.
– Ты бы руку врачу-то показал, – крикнула она откуда-то из глубин дома. – У тебя там застряло что-то, стафилококковую инфекцию заработаешь.
Лишь взглянув на правую ладонь, я сообразил, о чем речь. Шерон права. Отек и краснота разрослись. Я думал, там запеклась грязь, но в действительности глубоко под ногтем большого пальца застряла заноза. От этого зрелища накатила паранойя. Люди в черных плащах – они что, пометили меня? Наложили новое проклятие? Может, это отравленный дротик? Ржавый гвоздь, носитель столбняка?
Пора домой.
– Как мне тебя отблагодарить? – спросил я спустя минуту, сообразив, что Шерон, чем-то увлекшись, в гостиную не возвращается. – Подарить тебе новую немецкую овчарку, яхту, остров на юге Тихого океана?
– Выметайся отсюда! – крикнула она.
На Манхэттене я заехал в травмпункт на Тринадцатой. Приемная была набита битком, и врач принял меня спустя часа три. Я объяснил, что вернулся из похода.
– Я так и понял, – весело отвечал он, задергивая занавеску. Жизнерадостный и бодрый говорливый юнец, передознувшийся кофеином; к подолу белого халата приклеился кусок скотча. – У вас контактный дерматит. Ходили в основном в густом лесу? Судя по всему, повстречали там какой-то аллерген.
Я хотел было уточнить, что был в Адирондаке, но – вот болван – сообразил, что этим все не исчерпывается. А как же бассейн? Может, там месяцами разлагался какой-нибудь звериный труп. А семейная оранжерея Райнхартов?
– Что там росло, в этой оранжерее? – спросил врач, когда я в общих чертах кое-что изложил.
– Я не все помню. Одно растение называлось «дурье зелье».
– «Дурье зелье», – повторил врач, склонив голову набок. Думал он при этом, похоже: «И что, вы с воплями не слиняли оттуда подобру-поздорову?»
– И я чем-то укололся. Заноза. Воспалилась.
Я показал. Вскоре медсестра уже промывала мне руку водой и антисептиком, а врач, вооружившись скальпелем и длинным пинцетом, резал ладонь. Потек белесый гной; врач что-то выдернул из пальца. Увидев, что это, я от ужаса онемел; врач, впрочем, невозмутимо кинул занозу на стальной стол.
– Ничего себе прогулялись, – улыбнулся он. – Пожалуй, в следующий раз лучше на пляж.
На столе лежал черный шип какого-то растения, однако я сперва решил, что это острый двухдюймовый ноготь, кривой и гнутый.
На Перри-стрит я вернулся в пятом часу. Предвкушал, как поговорю с Норой, расскажу ей про Шерон, продемонстрирую черный шип. И мы вернемся к работе. Но едва я переступил порог, наверху раздался странный грохот.
Я вбежал в спальню Сэм, – кажется, весь гардероб Моэ Гулазара, а может, и Моэ Гулазар лично взорвались там и разметались по ковру. Повсюду валялись золотистые легинсы в блестках, шелковые блузки, полосатые галстуки и еще норковая накидка (страдающая чесоткой). Нора в черных джодпурах и рубашке под смокинг, засучив рукава, паковала одежду. Иисус и Джуди Гарленд уже покинули стену.
– Что у тебя тут такое? – спросил я.
Она глянула через плечо и отвернулась, сложила лиловые шорты и запихала в сумку «Дуэйн Рид».
– Я уезжаю.
– Что?
– Уезжаю. Нашла прекрасную субаренду.
– Когда?
– Только что. Я больше на тебя не работаю.
– Так. Во-первых, в Нью-Йорке нельзя «только что» найти прекрасную субаренду. На это уходят месяцы. Иногда годы.
– А я нашла.
