Немигающий взгляд Хозяина Балагана продолжалал сверлить ей затылок. Даже когда входная портьера упала за ее спиной.
Не помня себя, Джейн выбралась из шатра. Черный лимузин стоял на прежнем месте. Гигант-шофер высился рядом с ним неподвижной горой.
Черных очков не было на его лице. Не было и глаз. На том месте, где у людей находятся глазницы, Джейн не заметила даже признаков впадин. Только гладкую кожу.
Что-то метнулось у нее из-под ног к машине. С замиранием сердца Джейн увидела огромный глаз. Он полз по земле, перебирая ресницами. Взобрался по колесу наверх, устроился на капоте. Уставился на Джейн черным зерном зрачка.
Шофер повернул в ее сторону слепое лицо. Полез в нагрудный карман, извлек очки и скрыл за ними свой жуткий изьян.
Его лицо осталось намертво впечатанным в память Джейн. Вскрикнув, она повернулась и побежала по улице прочь. Подальше от Безумного Балагана и его обитателей.
Спустя много кварталов она все еще слышала яростный рев.
Загремела дверь камеры.
— Скиннер, на допрос.
Сосед Люпионе заспешил к выходу. На допрос его водили дважды, утром и вечером. Ублюдок стучал на весь тюремный блок. Подслушивал и подглядывал во время прогулок, вытягивал сведения из сокамерников. Раз в два месяца его подсаживали к новой жертве, чаще всего к новичкам.
С Люпионе, никак не тянувшего на новичка, у Скиннера выходило не очень. Все, что пока стукач пока имел сообщить начальству это длинный список итальянских ругательств, услышанных в свой адрес. Если бы не перспектива условно-досрочного Чак Бритва давно бы задушил крысу своими руками.
Задушил. Своими руками. Cегодня эта мысль казалась особо притягательной.
С ней-то он и заснул.
— Здравствуй, Чак, — сказала блондинка в красном платье. — Ты же не забыл меня? Не забыл милую Ангелину?
Люпионе помотал головой. Ее разве забудешь?
— Ты же была утром в другом платье, — сказал он.
Ангелина провела ладонями по бедрам, разгладила шелк.
— Это платье я надела специально для тебя. Тебе нравится?
Люпионе промычал что-то похожее на «ничего себе». Он плохо разбирался в тряпках и предпочитал баб совсем без них.
— Я надевала его все два раза, — тихо сказала Ангелина, приближаясь к нему вплотную. — Первый раз на мою свадьбу.
— Ты замужем? — Люпионе боролся с желанием попятиться назад.
Близость этой девицы с некоторых пор вызывала у него в желудке спазмы.
— Не знаю, можно ли назвать это замужеством, — Ангелина провела длинным ногтем по подбородку и шее Люпионе. — Люди не признали нас, церковь отвергла. Семья отвернулась от нас. Мы вынуждены были бежать, скрываться. Потомки древнего рода, мы зарабатывали на жизнь презренным ремеслом циркачей.
— Кем был твой муж? Почему с вами так обошлись?
Взгляд Ангелины затуманился.
— Мой супруг, Дитрих, он был лучшим из мужчин. Наследником графской усадьбы. Поэтом. Искуснейшим бойцом на ножах. Непривзойденным любовником. Он был моим братом.
Любую другую женщину, спавшую с собственным братом, Люпионе обозвал бы «шлюхой». Но на Ангелину у него не поворачивался язык. Прилип к гортани.
— Мой брат подарил мне это платье в ту ночь, когда я стала принадлежать ему, — Ангелина улыбнулась. — Навечно. А на заходе солнца следующего дня меня облачили в него снова. Для них это была память о кровном грехе, связавшем меня и Дитриха. Для меня знак того, что вечность теперь принадлежит нам двоим.
Она отошла в сторону. Чак Люпионе увидел за ее спиной могильный камень. Эпитафия готическим шрифтом гласила:
ANGELINA VON MESSER
1889–1913
RUHIG SEI DEINE SEELE[2]
— Я надела мое платье дважды, — шептала Ангелина на ухо Люпионе. — Первый раз на свою свадьбу. Второй раз на свои похороны.
Ее дыхание отдавало ледяным холодом. Закричав от ужаса, Люпионе шагнул назад, споткнулся о кучу мокрой земли.
И полетел в разрытую могилу.
Люпионе сел на нарах, обливаясь потом. Теперь он вспомнил весь утренний разговор. Целый день в его памяти зияла необъяснимая дыра, заполненная слепым страхом. Люпионе напрочь забыл «дело», о котором говорила Ангелина. Таково было ее желание — взвести его, как часовую бомбу, заставив действовать в нужный час.
Стрелки были установлены на полночь.
Ангелина предлагала Люпионе совершить побег из самой охраняемой городской тюрьмы. Для этого надо было сделать сущий пустяк.
Ровно в двенадцать часов задушить храпящего на нарах Скиннера.
Остальное Ангелина обещала сделать сама.
Люпионе не успел сказать ей и третьей части того, что он думает по поводу этого безумия. На словах «тупая сука» Ангелина нежно взяла Чака Бритву за шею.
И без видимых усилий оторвала его от пола одной рукой.
Наконец-то он понял, что за сырой запах облаком окружал Ангелину. Особенно сильно его источали тонкие пальцы, сжимающие шею Люпионе.
Запах мокрой земли.
Хрипя и суча ногами, гроза Нью-Йорка висел в воздухе. Держа его на вытянутой руке, Ангелина заглядывала снизу в закатывающиеся глаза Люпионе и повторяла, что он должен сделать.
Каждое слово врезалась в него, как слова эпитафии в могильный камень.
Эпитафии Чарльзу Скиннеру, мелкому карманнику и стукачу.
