Варткес Тевекелян в последние годы своей жизни задумал ряд автобиографических рассказов, но успел написать лишь их часть. Рассказы эти могли бы показаться результатом богатой фантазии автора, однако это был как бы смотр его собственной жизни и борьбы. И когда он посвящал в свои замыслы или читал рассказы, то как бы перелистывал и страницы своей биографии…
Владимир Терентьевич Сердюк, советский специалист, приехавший в город Лейпциг в командировку, целый день бродил по цехам огромной меховой фабрики и возвратился в единственно уцелевшую гостиницу «Интурист» довольно поздно.
Сердюк сидел некоторое время за письменным столом, пытаясь систематизировать записи, сделанные днем, но усталость давала себя чувствовать, строчки в блокноте прыгали, слипались глаза – хотелось спать. Он отложил свои записи, сладко зевая, встал, медленно разделся и лег на широкую двуспальную кровать красного дерева. Владимир Терентьевич зажег электрическую лампочку над изголовьем, по привычке взял книгу и попробовал почитать.
Раздался робкий стук в дверь. Сердюк никого не ждал, тем более в такой поздний час. Он подумал, что, видимо, ошиблись номером, но все же отложил книгу и, крикнув: «Сейчас», – надел домашние туфли и в одной пижаме пошел открывать. У порога стоял незнакомый человек средних лет в хорошо сшитом костюме.
– Извините меня великодушно за такое позднее вторжение, – на хорошем русском языке сказал незнакомец и приподнял шляпу. – Я только что узнал, что вы приехали с Украины, не выдержал и прямо направился к вам. Очень хочется знать, что делается там, у нас дома. Тоска по родине, ничего не поделаешь.
– Заходите, – пригласил Сердюк, внимательно оглядывая незнакомца.
Был он коренаст и довольно упитан, на лице – слабые оспины, маленькие бегающие глаза казались добродушными. Когда гость уселся, Владимир Терентьевич, извинившись, что он в пижаме, опустился на край кровати напротив незнакомца и спросил:
– Выходит, вы тоже с Украины? Земляк, значит?
– Самый что ни есть натуральный, из Запорожья. Мои предки жили в казацкой вольнице – в Сечи, с татарами бились. Видимо, по этой самой причине родители нарекли меня Тарасом, в честь Тараса Бульбы. Полностью Тарас Иванович Терещенко, – представился он.
– Очень приятно. – Сердюк слегка поклонился. Ему хотелось знать, каким образом потомок вольных казаков очутился в этих краях? Он помедлил с вопросом и все же спросил:
– Длинная и неприятная история, даже вспоминать не хочется. – Тарас Иванович вздохнул, повесил голову и молчал, как бы собираясь с мыслями. – Дело было так. В тысяча девятьсот сорок втором году попал в окружение, несколько раз пытался добраться до своих, но не смог, фронт откатился далеко. Я переоделся в гражданскую одежду, достал документы, подтверждающие, что я инвалид труда, вернулся на родину и открыл небольшую слесарную мастерскую. Чинил примуса, керосинки, лудил, паял кастрюли и сковородки, мастерил зажигалки – зарабатывал на жизнь и вел себя тише воды ниже травы. Не помогло. Во время очередной облавы фашисты сцапали меня. Угнали в Германию. Сперва работал на ферме вдовы-полковничихи. Тяжело было, кормили скудно, а работать приходилось от зари до зари. Только я приглянулся хозяйке и вскоре добрался до ее спальни. Она дала мне охотничью куртку полковника, его сапоги на толстой подошве, суконные брюки и поставила над другими, вроде управляющего. Говорят, завистники водятся даже в аду. Нашлись они и среди наших рабочих. Кто-то донес местным властям, что полковничиха сожительствует с русским. Фашистский фюрер нашего района установил за нами слежку, и вскоре факты подтвердились. Меня арестовали и отправили в Рурскую область, добывать уголь для великой Германии. Как я узнал, сидя в камере, хозяйка отделалась легким испугом и лишилась двух свиней и двадцати бутылок рейнского вина.
Началась каторга: двенадцать часов под землей, под наблюдением надсмотрщиков, за малейшую провинность – побои. Кормили баландой да гнилой картошкой. Я отощал, еще немного – и протянул бы ноги, но, на счастье, подоспели американцы. Они уговаривали нас – русских, украинцев, белорусов – остаться в американской зоне, сулили златые горы и пугали: вернетесь, мол, до-мох! – угодите в Сибирь-матушку, большевики пленных не милуют. Я все же решился, добрался до своих в Берлин и явился в военную комендатуру. Там со мной побеседовали и направили в распоряжение здешней комендатуры. Ведь я на шахтах немецкий здорово выучил.
– Но потом вы же ведь могли вернуться домой? – удивился Сердюк.
– Конечно, мог, но, как говорится, рад бы в рай, да грехи не пускают. Здесь я сошелся с одной молоденькой немочкой. Появился ребенок. Я привязался к мальчишке и, чтобы не потерять его, оформил брак по советским законам. Вскоре родился второй. Я хочу ехать домой, а супружница ни в какую. Языка вашего, говорит, не знаю, к тому же ходят слухи, что к немкам у вас относятся без восторга. Не поеду, и только…
Заметив недоумение на лице Сердюка, Терещенко вытащил из внутреннего кармана пиджака паспорт и протянул ему.
