— Так-то, дорогие мои… У каждого здесь бурлит своя жизнь. А я, выходит, занимаюсь рутиной. Больше, видите ли, некому! Никогда не хотела сидеть у мужика на шее! Потому и работала столько, чтобы быть независимой. А сейчас — кому я нужна?! Не умела я никогда обрастать «нужными людьми», которые могли бы пристроить пенсионерку на хлебное да непыльное место… А я ведь хороший следователь! С таким, как у меня, опытом можно было бы и аналитиком куда-нибудь пойти. Да кто ж меня возьмет?
Кошки с ней молча соглашались.
Из того, что было в холодильнике, приготовить нормальный ужин не получалось.
«Ладно… Раз выказал инициативу, напишу ему, пусть купит хороших котлет, а из имеющихся капусты и моркови можно сделать салат».
Вспомнив, что оставила мобильный в своем кресле, Варвара Сергеевна в обществе не отлипавших от нее кошек уныло побрела обратно.
И не успела взять в руки мобильный, как он зазвонил.
На сей раз это был Никитин.
«Всегда так. Они либо до невозможности чем-то заняты, либо все разом желают пообщаться!» — печально усмехнулась Варвара Сергеевна проверенному годами наблюдению.
— Ну, что там с твоей доморощенной наружкой? Есть что-нибудь интересное?
— И да, и нет, — уклончиво ответила Самоварова, понимая, что рассказ про неизвестную дворничиху с конвертом под мышкой требовал подробностей о фото с доктором, которые она по-прежнему не хотела озвучивать.
— Варь, я не понимаю тебя!
— Считай, что ничего…
— Говорить, что ли, сейчас неудобно?
Она ушла от ответа:
— Сереж, если хочешь помочь, сделай для меня кое-что!
Никитин нетерпеливо вздохнул:
— Говори!
— Я накидаю тебе инфу про Ольгу Рыбченко и ее дочь. Точный адрес, ФИО, даты рождения. Мать умерла, как ты помнишь, в августе восемьдесят пятого, дочь — зимой восемьдесят шестого.
— А разве дочь той полоумной твари тоже умерла?
— От двустороннего воспаления легких.
— Жесть!
— Мне нужны любые сведения об их родне, если она осталась. Дяди, тети, двоюродные и троюродные братья. Особенно интересует биологический отец ребенка, жив ли он, если умер, где и когда.
— Напомни, кто тогда занимался этим делом.
— Местное. По прописке. Ну какое там дело? Вытащили из петли, органы опеки в тот же день забрали девку в приемник-распределитель.
Никитин тихо и грязно выругался.
…В последний день ее отпуска он ждал ее в кафе рядом с их отделением целый час, ломая голову над тем, что же такое важное она хотела сообщить, настояв на встрече в последнем телефонном разговоре, заказанном в пропахшем чужим потом и загаром почтовом отделении Адлера.
Убив на корню необходимый для разрыва импульс, трагедия в квартире Рыбченко заставила молоденькую милиционершу в тот день и еще на несколько дней забыть о своих личных отношениях с Никитиным.
После того несостоявшегося разговора она проходила у него в любовницах еще целых двадцать с лишним лет.
План созрел такой: купить Жаруа билет в один конец до Душанбе, отвезти его в аэропорт и щедро дать ему с собой денег. А там уж пусть сам карабкается — чай, не четырехлетний ребенок…
Проблемы возникало две, и обе существенные.
Во-первых, Инфанта не представляла, как именно — когда и в какой форме сообщить об этом слуге. А пес как чувствовал, в последние дни особо тщательно вылизывал и дом, и двор, а вчера особо удивил — испек для нее шарлотку с заменителем сахара.
Во-вторых, не существовало никаких документов, подтверждающих его личность.
«Придется опять одалживаться у Пети… И у него возникнут вопросы… Но даже с его возможностями вымутить бомжу «левый» паспорт — это более чем серьезно. Гораздо серьезней, чем перенести встречу ордена или дернуть пару «новобранцев», чтобы они следили за законопослушной пенсионеркой, или сделать через знакомых загранпаспорт. Взамен Петя может захотеть очень много…»
Не желая портить тяжелыми мыслями свое радужное предотпускное настроение, она решила вернуться к этим проблемам по возвращении.
Но вышло иначе.
Получив паспорт и выкупив билеты, Инфанта начала активные приготовления к вожделенному отпуску, представлявшемуся ей путешествием в рай.
Перетряхнув гардероб, она с каким-то отстраненным (будто речь шла о другой женщине) удивлением обнаружила, что у нее нет купальника.
Возможно, по юности кто-то когда-то и звал ее загорать, но само это действие — обнажиться перед чужим человеком с дурацкой целью потеть рядом с его телом на солнце — до недавнего времени представлялось ей странным и неразумным.
Да и имеющиеся в шкафу летние платья — элегантные из натуральных материалов — для страстного отпуска на Бали не подходили.
Потыкавшись по сайтам, она решила, что лучше проехаться по магазинам, а заодно прикупить и всякой всячины для дома.
За несколько дней безликий съемный дом ее стараниями превратился во второсортного актеришку, изображавшего хоть и фальшивую, но все же историю.
