– Иной раз, Рената, люди делают самые неслыханные вещи. – «Спроси у Огилви», – подумал он. Развязность Ренаты, непонятно почему, раздражала его. – На вашем месте я бы аккуратнее обращался с роялем. Герр Майстер убьет вас, если увидит хоть одну царапину.
На кухне ночная смена готовила ужин в постель для молодоженов из Германии, живших в бельэтаже: бифштекс по-татарски для жениха, копченая семга – для невесты и бутылочка «Мерсо» для обоих – для разжигания пыла. Австриец Альфред, ночной официант, изящными пальчиками поправлял складки на салфетках. Для пущей романтики он поставил еще и вазочку с камелиями. Альфред – неудавшийся танцовщик; заполняя документы, он по-прежнему писал о себе – «артист».
– Бомбят Багдад, – сообщил он с удовольствием. – Они их проучат.
– Из Башни что-нибудь заказывали?
Альфред глубоко вздохнул и принялся перечислять с улыбочкой, которая была ему уже немного не по возрасту.
– Три копченых семги, рыба с чипсами по-английски, четыре бифштекса из вырезки и двойной морковный пирог. И еще порция крема, который вы называете «взбитые сливки». Морковный пирог его высочество заказали из каких-то религиозных соображений. Так они мне сказали. И от герра майора, по указанию его высочества, пятьдесят франков на чай. Вы, англичане, когда влюблены, всегда даете на чай.
– Всегда? – удивился Джонатан. – Что-то не припомню. – Он поднялся по главной лестнице. Роупер, конечно, не влюблен. Для него это род охоты. Может, нанял ее в каком-нибудь агентстве, где берут девочек на ночь. Он был уже перед дверью, ведущей в главный корпус. У новобрачных, заметил он, и обувь новая: фирменные черные ботинки жениха с пряжками и золотые сандалии невесты валялись там, где их бросили. Приученный к порядку, Джонатан нагнулся и поставил их ровненько у двери.
В мансарде он приложил ухо к двери фрау Лоринг и услышал гнусный голос британского эксперта по военным вопросам – работало кабельное телевидение. Он постучался. Фрау Лоринг была в домашнем халате своего покойного мужа, наброшенном поверх ночной рубашки. На плите кипел кофе. Шестьдесят лет, проведенных в Швейцарии, не испортили ни одного ее верхненемецкого взрывного согласного.
– Они совсем дети. Но – воюют, значит, мужчины, – сказала она с идеальным произношением своей матери, ставя перед ним чашку.
Эксперт-комментатор с фанатическим усердием передвигал игрушечных солдатиков вокруг ящика с песком.
– Кто нынче в Башне? – спросила фрау Лоринг, прекрасно осведомленная обо всем и без него.
– Да какой-то английский магнат со свитой. Роупер. Мистер Роупер и иже с ним. И еще одна дама, вдвое моложе его.
– Говорят, шикарная женщина.
– Не обратил внимания.
– И неиспорченная. Естественная.
– Знают, наверное, что говорят.
Она внимательно посмотрела на него, как смотрела всегда, когда он разыгрывал безразличие. Казалось, она лучше знает его, чем он сам.
– Вы прямо горите сегодня. Улицу можно освещать. Что с вами творится?
– Просто снег идет.
– Как чудно, что русские теперь с нами. Разве нет?
– Это большой дипломатический успех.
– Это чудо, – поправила фрау Лоринг. – А в чудо как раз никто и не верит.
Она налила ему кофе и усадила в его обычное кресло. Телевизор был огромен – больше, чем любая война. Солдаты весело махали руками из бронетранспортеров. Все больше ракет летело прямехонько в цель. Шуршали гусеницы танков. Толпа радостно приветствовала президента Буша и не хотела его отпускать.
– Знаете, что я чувствую, когда смотрю на все это? – спросила фрау Лоринг.
– Еще нет, – сказал он вежливо. Но она будто забыла, что хотела сказать.
Или Джонатан просто не услышал, потому что ее прямолинейность невольно напомнила ему Софи. Радость его удовлетворенной любви к ней забылась. Даже Луксор забылся. Он снова был в Каире. Финальная сцена трагедии.
