Обеденный стол был накрыт по-праздничному. Льняные салфетки заставили Берра поморщиться. Серебряные ножи и вилки были разложены по-ресторанному. Стол украшали высокие бокалы с коктейлем из омаров. Великолепно смотрелся «Поммар», судя по отсутствию аромата, еще не откупоренный. Пахло жареным мясом. «Какого черта он так расстарался?»
Рук стоял к ним спиной, держа руки в карманах, и рассматривал выполненную Мэрилин акварель.
– Вот эта мне очень даже нравится, – вопреки себе попытался польстить он.
– Благодарю, – ответил Джонатан.
Джонатан понял, что они едут, гораздо раньше, чем увидел машину. Он узнал об этом, даже не слыша звука мотора. Одинокое существование на скале до предела обострило его чувства, и он научился распознавать звуки при их зарождении. Ветер был его верным союзником. Когда туман рассеялся, кроме плачущего одинокого скрипа, доносившегося с маяка, ветер с моря принес отдельные слова переговаривающихся рыбаков.
Поэтому даже раньше, чем шум мотора «ровера» докатился до него по скале, Джонатан ощутил его пульсацию и напрягся, застыв в ожидании на ветру.
Вспыхнули лучи фар, нацелившись на него, и он, в свою очередь, мысленно прицелился, быстро оценив скорость «ровера» по телеграфным столбам и рассчитав расстояние, будто готовился выстрелить управляемым реактивным снарядом. Краем глаза Джонатан в то же время следил за вершиной холма, как бы проверяя, нет ли «хвоста» и не отвлекающий ли это маневр.
Когда Рук припарковался и Джонатан пошел сквозь ветер навстречу гостям, улыбаясь и мигая фонариком, ему показалось, что он бьет по ним световой очередью, превращая их зеленые лица в месиво. Террористы ускользали. Софи мстила.
Теперь же, когда они уехали, он успокоился и все увидел по-другому.
Шторм утих, оставив после себя неровные лоскуты туч. Сияло несколько звездочек. Вокруг луны образовался узор из серых рваных дыр, словно это были пулевые отверстия. Джонатан смотрел на удаляющиеся огни «ровера» – машина шла мимо луга, где он посадил луковицы ириса. Через несколько недель, если кролики не прорвутся через проволочную сетку, луг будет розовато-лиловым. Огни машины мелькнули возле бычьего выгона, и Джонатан вспомнил, как, возвращаясь теплым вечером из Фалмута, застал врасплох Джекоба Пенгелли с его подружкой, на которых ничегошеньки не было.
«Через месяц здесь все будет голубым от колокольчиков, – говорил ему Пит Пенгелли. – А пока, Джек, все, что золотится, будет золотиться все больше и больше, утесник цветет, первоцвет и дикий нарцисс, и их никому не унять. Да ты сам все увидишь, Джек. Так-то!»
«Найти себя, – повторил Джонатан. – Восполнить недостающее. Сделать из себя человека, каким моего отца сделала армия: цельного человека. Стать полезным. Жить достойно. Избавить совесть от этой невыносимой ноши».
Почувствовал приступ тошноты и зашел на кухню выпить воды. Медные корабельные часы над дверью завел, не задаваясь вопросом, почему это делает.
Сокровища хранились в гостиной: старинные, в длинном футляре грушевого дерева часы с одной гирей, купленные у «Дафны» на Чэпел-стрит за бесценок. Потянул за медную цепь, гиря оказалась наверху. Качнул маятник.
«Поеду-ка к тете Хиллари в Тинмут, – сказала Мэрилин, наплакавшись вволю. – Может, там повезет? В Тинмуте. А что?»
У Джонатана тоже была тетя, которую звали Хиллари. Она жила в Уэльсе, за гольф-клубом. У нее была привычка ходить за ним по всем комнатам и выключать свет, чтобы потом громко взывать к своему Христу в темноте.
«Не уезжай», – просил он Софи, когда они ждали такси, чтобы ехать в аэропорт Луксора. «Не уезжай», – умолял он ее в самолете. «Оставь его, он убьет тебя, не стоит так рисковать», – твердил он опять, сажая ее в машину уже в Каире. Она собиралась ехать в гостиницу, где ее ждал Фрэдди.
«У каждого есть предназначение, мистер Пайн, – сказала Софи, горько улыбаясь. – Для арабской женщины быть избитой любовником – не самое большое унижение. Фрэдди – богатый человек. У него определенные обязательства передо мной. А я должна считаться со своим возрастом».
В Эсперансе Джонатан появился во второе воскресенье мая, в День матери.
Третья по счету попутка за четыреста миль, ею оказался цементовоз, высадила его на перекрестке в самом начале авеню де Артизан. С пластиковым пакетом в руках, вместившим все его пожитки, он шел по тротуару, читая афиши: «Merci maman»; «Bienvenue a toutes les mamans»[4] и «Vaste buffet chinois des meres»[5].
Северное солнце возвращало его к жизни, как чудодейственный эликсир. Казалось, что вместе с воздухом он вдыхает и свет. «Вот я и дома. Здравствуйте. Вот он я».
