На дне коробки, поблескивая сквозь грязь, валялись в беспорядке камешки и разбитые ракушки. Рут притащила в столовую корзинку для бумаг из кабинета Гарри, побросала туда грязные тряпки и бумагу и вытрясла коробку. Потом водрузила на место крышку, с которой счастливо улыбался темнокожий мальчик-чистильщик с несоразмерно большими зубами, и положила коробку рядом со своим креслом.
– Вот посмотри, – сказала Рут себе, ни к кому не обращаясь. Она забыла о Фриде и даже о кошках.
Все сверкало чистотой. Все было разложено аккуратно на столе и снабжено этикетками. Ни одна вещь не касалась другой. Бутылочки из бурого и синего стекла как будто только что были вытащены из моря. Внутри каждой притаилась таинственная субстанция. Раковины вновь стали розовыми и пурпурными, нескромного телесного цвета, свернувшимися внутри себя, словно ухо.
Рут захотелось поделиться всем этим с кем-нибудь. Она подумала, что раньше это был Гарри, и набрала номер Ричарда. После четырех гудков что-то щелкнуло и хлопнуло, раздался голос Ричарда, к которому примешивался механический хрип, как будто он по-прежнему курил. Сейчас я не могу подойти к телефону, сказал старческий голос, и наступило молчание.
– Ричард? – спросила она. – Это Рут.
И тут в трубке послышался голос, знакомый молодой женский голос, который говорил: «Алло! Рут!» И Рут была уверена, что в глубине раздался смех, тот смех, который она нечасто слышала: заливистый, нараставший медный перезвон, который ни с чем не спутаешь. Рут не сомневалась, что это смеялась Фрида. Что Фрида могла делать в доме Ричарда? Она в испуге повесила трубку. Телефон, конечно, снова зазвонил. Рут потеряла счет звонкам. Она сидела в кресле и смотрела на странный желтый туман перед глазами, как будто облако, проходя перед солнцем, наполовину обгорело в его свете. В этом тумане в такт телефонным звонкам пульсировали яркие круги. Рут видела их даже с закрытыми глазами. Казалось, они прилипли к векам, и, чтобы их прогнать, она приняла еще таблетку. Наконец телефон замолчал, и она, вероятно, уснула. Ее сон был пыльным и нескладным и перемежался с плывущим светом. В какой-то момент Рут увидела море, оно нахлынуло на берег и дюну, залив илом ковры, поднимаясь все выше, пока к ветвям и стенам не присосались странные существа в раковинах, не то пиявки, не то черви, выползшие из-под плинтуса. Потом не осталось ничего, кроме обломков и развалин. Она увидела себя и Фриду на плоту, сооруженном из задней двери. У Фриды в руках была метла, и она гребла, как венецианский гондольер, держа курс к победно развевавшимся флагам серф-клуба.
Этот туманный сон был прерван приходом Фриды. Рут услышала, как она входит в наружную дверь, и заметила на востоке последние отблески уходящего дня.
– Рути! – позвала Фрида, врываясь в столовую в великолепном расположении духа и срывая с головы зеленый шарф.
Она казалась смуглее, чем когда уходила, а ее волосы приобрели приятный бронзовый оттенок.
– Какой чудесный день! – пропела она.
Она рассмеялась, как девчонка, сказала, что прибавила два фунта, и по пути на кухню потрепала Рут по руке. Как будто ее не было недели три. В руках она несла охапку розовых лилий, завернутых в бумагу с рождественским орнаментом. Свалив их на столешницу, она полезла в холодильник за йогуртом, который съела прямо из баночки, опершись о стену и объяснив, что Джордж отвез ее на дальний пляж, «чтобы я могла погреться на солнышке, как лягушка на бревне». Иногда Фрида яростно распекала Джорджа, иногда он бывал неприкосновенен. Это был один из благостных дней.
– Так важно быть с семьей, – сказала Фрида, вычерпывая йогурт ложечкой. – Ты знаешь, я души в тебе не чаю, Рути, но это совсем другое. К тому же разлука дает тебе шанс подумать, чего ты хочешь от жизни. Поверь мне, нас ждут перемены.
– Какие красивые лилии, – сказала Рут. – Откуда они?
– Из маминого дома. Откуда этот мусор?
– Это не мусор. Это вещи моего отца.
– Они старинные? – От любопытства Фрида толкнула стол бедром, и синяя бутылочка покатилась по поверхности. Рут схватила ее кончиками пальцев. В голове у нее немного прояснилось, но все предметы казались необычайно яркими.
– Я полагаю, они просто старые. Они пережили войну и кораблекрушение, эти вещи. Ну, не кораблекрушение. Но они уцелели. Спаслись даже от моря, я говорю про раковины.
– Они дорогие?
– Ах, Фрида, ради бога! – У Рут вырвался смешок. На столешнице горели лилии. Было легче на них не смотреть. – Вряд ли они чего-то стоят. Но они мне дороги.
– Но можно показать их кому-нибудь – верно? – и выяснить. Джордж должен знать. Он разбирается в таких вещах.
– Я не продам вещи моего отца.
– Вот это, наверное, что-то ценное. – Фрида ткнула в блестящий камешек. – Похоже на серебро.
– Это всего лишь слюда, – сказала Рут. – Посмотри на ярлычок. Твоя мать разводила лилии?
– И потом, существует страховка. Подумай об этом! Что, если дом сгорит, а этот хлам может стоить миллионы!
Фрида коснулась пальцем изгиба раковины, и та издала дрожащий звук.
– Красиво, – сказала Рут. – Музыкальная раковина.
