Рут узнала мелодию, но слова были незнакомые, не совсем английские. Но потом она узнала и их, не понимая. Это была фиджийская песня. Она и Фрида покачивались на дюне, слова кружились вокруг, и колыбельная поселилась где-то внутри у Рут вместе с другими вещами: изгибом губ ее матери и мертвой собакой, которую она видела на улицах Сувы. Они все собрались у нее внутри. Рут следила за ними, и за едва заметными движениями большого тела Фриды, и за движением воздуха около ее рук, когда они двигались. Сиделки в клинике пели иногда во время работы. Матери пели своим новорожденным детям. Ее мать с отцом пели псалмы. Отец читал им вечером, пока мальчик-слуга пел на кухне. «Посмотрите на полевые лилии, как они растут, – читал им отец, и Рут старалась их себе представить, – ни трудятся, ни прядут»[5]. Я тоже не тружусь и не пряду, думала Рут. Прижавшись к животу Фриды, она чувствовала себя облаченной в славу.
Для чего эта песня? Чтобы дети уснули. Филип спал урывками в своей кроватке. Какое красивое слово «плеврит». Рядом с его кроваткой «Кот в шляпе», «Я кролик», «Беги, пес, беги!»[6]. Рут лежала и пела. Сгиб Фридиной руки был влажным, и волосы Рут прилипли к щеке. Она вспомнила, что Гарри умер. Я помню это, помню, подумала она, слава богу, это трудно забыть. Она хотела воздать ему должное. Каждая последующая минута заявляла о себе, долгая и без Гарри. А потом вся ее жизнь, ее прошлое, соединились в этой последней минуте, целиком ее заполнив, она кончилась так быстро. Она настойчиво требовала чего-то, чего Рут не могла назвать, чего-то связанного со счастьем. Как грустно не быть счастливой, подумала Рут, в любой момент, когда ты на это рассчитываешь. Она могла бы быть счастливой здесь и теперь, но на это мало надежды.
Фрида, с Рут на руках, опустилась на колени. Она по-прежнему пела, но без слов. Фрида, ставшая теперь мелодией, теплым дыханием, опустила Рут на траву. Трава была гладкой и жесткой. Поцеловав Рут в лоб, Фрида подняла руку, чтобы заслонить глаза Рут от солнца. Прервав на секунду пение, она сказала: «Нет, так не годится» – и передвинула Рут немного дальше, в тень или под толстое серое кружево плюмерии с редкими листьями, еще не расцветшей в начале ноября. На верхушке дерева сидела чайка, она не бодрствовала и не спала, всего лишь простая чайка.
– Ну как тебе, удобно? – спросила Фрида, приподняв голову Рут и подложив под нее что-то мягкое.
– Спина не болит, – ответила Рут, как будто передавая прогноз погоды. – Это замечательно.
– Молодец, – сказала Фрида.
Та стояла над ней, уже без пальто, держа в руках стакан воды, который протягивала Рут. Она дала Рут голубую таблетку, потом еще одну, а потом, поколебавшись, еще. Фрида помогла Рут проглотить каждую из них.
– Теперь тебе будет хорошо, – сказала она. – Полежи здесь немного, а когда отдохнешь, немедленно позвони Джеффри и расскажи ему про Джорджа. Договорились? Ты мне обещаешь?
– Обещаю, – ответила Рут. Земля оказалась более упругой, чем она ожидала.
– Что ты про него скажешь?
– Перевозки Янга.
– Правильно, это такси, – терпеливо сказала Фрида. – Но что он сделал? Что он сделал плохого?
– Джордж сбежал со всеми нашими деньгами.
– Молодец. Скажи Джеффу, что я оставила бумаги на столе, чтобы предъявить их полиции. Хорошо?
– Фрида, – сказала Рут, улыбаясь, – я не могу позвонить отсюда Джеффу.
– Я знаю. Тебе надо будет зайти в дом. Как тогда, когда ты жила одна и делала все сама. На этот раз спина не заболит: я дала тебе таблетки и поставила рядом стул, чтобы легче было вставать. Просто обопрись о стул, и все получится. Сейчас я уйду, а потом, когда ты отдохнешь, поднимайся, иди к телефону и срочно звони Джеффу. Но сначала дай мне немного времени. Поняла?
– Но для чего тебе время?
– Пока не знаю.
Рут по-прежнему улыбалась. Фрида стояла рядом на коленях в розовой футболке. В розовой! Все ее лицо было залито этим цветом.
– Задняя дверь открыта, – сказала Фрида, погладив Рут по щеке, – а кошки у тебя в спальне. У них есть вода и корм. Просто зайди туда, когда захочешь их видеть. Ни о чем не беспокойся, хорошо?
– Хорошо, – сказала Рут. Фрида стояла на месте, глядя на нее. – Хорошо, – повторила Рут и, заметив, что Фрида держит ее руку, стиснула ей пальцы.
Но за этим ничего не последовало, Рут не ощутила ответного пожатия и не поняла, ответила ли Фрида. Вот Гарри всегда отвечал. Одно, два, три пожатия означали «Я тебя люблю». В другой руке Рут держала письмо от Ричарда.
– Я ухожу, – повторила Фрида, но по-прежнему не двигалась. Ее лицо было страшным – спокойным, но страшным, – полным решимости и терпения. Песок и трава могли испортить ее красивые брюки.
– Тебе надо чаще носить розовый, – сказала Рут, и Фрида, отпустив руку Рут, выпрямилась. Теперь ее лица совсем не было видно.
Она немного постояла – Рут видела ее ноги, брюки немного запачкались на коленях, но пятен не осталось. На лодыжке виднелись волоски́ и маленькая родинка. Фрида повернулась и пошла к дому. Чайка все еще сидела на плюмерии.
