Возможно, дело было в том, что развод с родителями совпал с наступлением юношеского бешенства – переходного возраста, который меняет любого подростка. А может, пар в ее котле кипел всю жизнь, и теперь, когда отцовский контроль ослаб, нашел, наконец, способ сорвать крышку – к ужасу пожарных и радости окрестных зевак.
Как только Кристина осталась в большом доме вдвоем с матерью, которая постоянно курила растительные смеси и высматривала повсюду свои voodoo signs, она почувствовала прелесть свободы, разворота на сто восемьдесят градусов и вкус слова «наоборот». Отец пытался удержать ее в прежних рамках. При встречах он постоянно говорил, как важно сохранить ее жизненный режим – основу воспитания. Кристина послушно кивала, думая, как же пьянит воздух свободы. Теперь, когда отец навещал ее как добрый родственник, уже не имея над ней прежней власти, она поняла, что никогда не любила его. Перед ней был просто знакомый человек, который говорит, что желает ей добра. Довольно чужой мужчина средних лет, который заявляет, что у нее есть цель и миссия. Император, которому она должна наследовать, не имея к этому ни малейшей склонности.
Учителя, конечно, приходили по расписанию, однако Кристина сбегала от них в дружеские компании, которые с каждым годом становились все более богемными. В шестнадцать лет она попробовала травку, в семнадцать – экстази и кокаин. В тот же год поступила в Лондонский университет искусств, лишив себя оранжевого «порше», обещанного отцом, если она поступит на факультет бизнеса в Стэнфорд. В восемнадцать в университетском кампусе она с благодарностью вспомнила уроки Тима и Тома. Тамошней фанки-панк-группе «Сливы» требовалась вокалистка. Связки к тому времени благополучно восстановились, Кристина прошла отбор и три года подряд демонстрировала со сцены голоса животных и прочие вокальные трюки. Все, кроме одного. Того, о котором Тим и Том говорили, понижая голос и – лишь слова строжайшего запрета. Пение Сирены. Так они называли тот запредельно высокий, с утробными обертонами звук на одной протяжной ноте, который она издала однажды. А когда попыталась повторить – сорвала связки.
Группа «Сливы» стала для нее семьей, которой, как Кристина поняла в те годы, у нее никогда не было. Первая ответственность за общее дело, ответственность за других людей, и главное – ощущение себя частью большого целого, которое кажется гораздо значительней, чем индивидуальная учебная программа и наследование империи, до которой ей не было никакого дела. Избавившись от отцовского контроля, она не просто ослабила вожжи в своей жизненной колеснице, а развернула ее в противоположную сторону. Из биоробота, поглощавшего навыки и информацию, Кристина превратилась в разрушительницу жизненного фундамента, который заложил отец, в анархистку, для которой хаос и неупорядоченность бытия стали ценностью. Возможно – главной. Поэтому, когда Свен Ларсен наезжал проведать дочь или присылал за ней самолет, чтобы провести совместный уикенд на Лазурном Берегу, она на все его уговоры отвечала отказом. Ей не были нужны его житейские рекомендации и его опыт. Ей не были нужны его деньги и его империя. Она не желала становиться наследницей. «Поступать наоборот» теперь стало девизом ее жизни. Она вдруг захотела доказать всему миру, что не принадлежит к числу избалованных богатых девочек, которым родители дарят этот мир на день рождения.
Свобода – это роскошь. Ради нее Кристине пришлось кое-чем пожертвовать. Красный влажный кирпич тюремной стены до сих пор иногда являлся в беспокойных снах. Любая свобода стоит неволи. Несколько лет назад Кристина приехала в Геную вместе со своими новыми друзьями – десятками молодых анархистов из Лондона, Стокгольма, Осло, Дублина. Кто-то из них по-настоящему хотел социальной справедливости, кто-то презирал частную собственность, иные находились в плену идей Кропоткина и Торо, зачитывался трудами Ноама Хомского. Нашлись и те, кому черти колотили в затылки ржавыми кочергами. Этим было все равно с кем и за что сражаться, лишь бы погромче, и желательно на виду у всего мира.
Самые честолюбивые сочиняли манифесты альфа-анархизма, в которых провозглашали отмену рыночных отношений, в начале нового тысячелетия подменивших собой любые другие отношения между людьми. Альфа-анархисты примкнули к общему антиглобалистскому сообществу. И не было лучшего времени и места заявить о своем праве на социальный протест и новый мир. Тем летом в Генуе две международные мультикорпорации подписывали союзнический контракт, целью которого было обогащение одних и порабощение других. А побочным эффектом – упрощение и осквернение такого хрупкого и пока все еще зеленого мира. Кристина с друзьями собирались немного пошуметь на этой вечеринке, куда их никто не приглашал.
Кристина была важным звеном анархистской коммуны. Изучение химии с детства выявило в ней большой талант создавать все что угодно из чего угодно. Из разрозненных, порой невидимых глазу элементов, из всякого хлама, наполняющего мусорные баки, а порой – из ничего, она умудрялась мастерить то, что в любом уголовном кодексе мира определяется как оружие.
«Все на свете – химия, – любил повторять Свен Ларсен, когда рассказывал пятилетней дочурке о мироустройстве. – Мы состоим из химических элементов. И кошка состоит из них. И пирожное, и конфеты, и твоя Барби». «А где эти элементы? – лопотала маленькая Кристина. – Я хочу сделать пирожное. И кошку хочу!»
Повзрослев, она в совершенстве овладела искусством материализации химических формул. Особенно Кристине удавались пирожные, вызывающие грохот, дым и разрушения. Нитрат кальция, фосфаты, суперфосфаты – все, что имело формулу и встречалось в быту. Кислоты, щелочи, нитриды, бертоллиды – все катализирует, выделяет, абсорбирует. Кристина умела соединить все это так, чтобы получился большой Тарарах! Или – не очень большой. Цель сборища антиглобалистов в Генуе была вовсе не кровожадной. Всего лишь – сорвать переговоры. Всего лишь – напугать циничных дельцов, уверенных, что мир вращается от подошв их туфель ручного производства по десять тысяч евро за пару. Кристина изготовила несколько вполне безобидных взрывпакетов. Их планировали разложить по урнам перед палаццо Дориа-Турси, где проходили вакханалии мировых тузов. И взорвать по очереди, чтобы воротилы мирового капитала почувствовали серный запах иной реальности. Чтобы их службы безопасности протрубили о реальной террористической угрозе. И дельцы убрались бы восвояси, очистив от своего отвратительного присутствия старинный городок.
Тем летом они шли по булыжным мостовым Генуи как на модную вечеринку, это был их love-парад. Двадцатый век постарался сделать все свои революции сексуальными. Жаркий итальянский июль вывел десятки молодых людей на улицу полураздетыми, источающими чувственность, заряженными гормонами, энергией и полными желаний. Кристина в узких шортиках и топике, не стесняясь своей комплекции, шла в одном ряду с загорелыми мачо, худощавыми очкариками, длинноногими девицами, которые могли быть кем угодно – от парикмахерш до наследниц тронов европейских династий. Друг для друга они были равны, эти последователи секса и революции.
Первый взрыв прозвучал как праздничный салют. Мусорная урна, куда был заложен взрывпакет, раскололась надвое. Никто не пострадал. Появление полиции все восприняли как карнавал, веселый флэш-моб. Люди в черных шлемах и наглухо застегнутых скафандрах в такую жару ни у кого не могли вызвать страха. Они вызывали сочувствие. Казалось, стоит им сблизиться, как полицейские мгновенно расступятся, сбросят свои нелепые одежды, останутся в оранжевом исподнем и вместе с ними пойдут вести веселый диалог с правителями этого мира. Вот сейчас – Кристина была в этом уверена – произойдет чудо, полицейские засмеются, скажут, что весь их мрачный маскарад – шутка, и станут частью веселой процессии. Но чуда не произошло.
Над головами замелькали дубинки, запах газа растворился в воздухе, послышались крики, женский визг. Очнулась Кристина в полицейской машине. На допросе ей предъявили обвинение в терроризме. Кристина заявила, что будет защищать себя сама. Захотелось найти применение углубленным занятиям юриспруденцией. С практикой она справилась блестяще. Ей без труда удалось переквалифицировать обвинение по статье «терроризм» в статью о злостном хулиганстве. Затем были еще несколько дней тюрьмы, допросов, приезд отца и неприятный разговор. Отец кричал, умолял, доказывал, что образ жизни, который она избрала, ведет в тупик. Он требовал, чтобы она начала работать в «Larsen Group» и готовилась наследовать компанию. Он убеждал, что у нее – мужской характер, что владеть и приумножать бизнес Ларсенов – ее призвание и жизненный путь. Кристина была непреклонна. Глядя, как отец нервно комкает сигару в пальцах, унизанных перстнями, она тихо и упрямо повторяла, что не желает заниматься бизнесом и слушать его советы. И ей плевать на все империи мира.
Через несколько месяцев Кристину отчислили из университета. Формально это было сделано из-за ее «аморального поведения». В Сети появились фотографии с одного из выступлений «Слив», на которых полуобнаженная Кристина на сцене имитирует минет гитаристу. Но всем было ясно: это буржуазный истеблишмент расправляется с героями и жертвами того жаркого генуэзского лета.
Если бы только почтенные профессора догадывались, если б только могли предположить, что развратная девчонка на фото в реальной жизни – девственница. Да-да, это был вопиющий факт в эпоху, когда для большинства ровесниц девственность представлялась досадной помехой, от которой надо пораньше избавиться и забыть, чтобы жить дальше полной жизнью. У Кристины не получалось. Нельзя сказать, что она тряслась над девственностью, как жадная муха над банкой варенья. Просто не складывалось. Не случался рядом мужчина, который настолько хотел бы ввести ее в мир взрослых женщин, чтобы Кристина, прочитав это в его взгляде, поверила бы ему. Увы! Об этом не пишут романы, поэты не слагают про это стихи, поэтому внимание общественности не приковано к этой проблеме. Но… знать об этом должны все. Пышкам, особенно если они требовательны и исполнены достоинства, стоит больших трудов получить лакомый кусок сексуального пирога в этом мире. Кристина к своим двадцати пяти годам до сих пор не видела рядом мужчину, про которого она подумала бы: это он. Однажды, правда, проскочил легкий электрический разряд между ней и гитаристом «Слив» Джоном Морушем, но обоим это не показалось серьезным, и… не сложилось.
А спустя пару месяцев после генуэзских событий гитарист «Слив» Джон Моруш и вовсе бросил свою группу, чтобы уехать в Тибет для углубленной практики буддизма. Без него «Сливы» перестали существовать. Кристина вернулась в Стокгольм, поселилась в маленькой съемной квартирке на Риддархольмен и начала самостоятельную жизнь с того, что вступила в местное отделение альфа-анархистов.
