Тяжело это себе представить. Такая молодая, в этих краях. Сколько вокруг квэрхоков?[38]
У нее есть голова на плечах. Что еще нужно.
Есть, это да. Как у матери. Что-то хитрое и мудрое в крови.
Старый уставший марокканец кормит грудью швабру. Девушка запирает киоск и машет старику на прощание. Мимо плетется охранник со всеми муками Андалусии на челе.
Ты вспоминаешь Синтию, Морис?
Пытаюсь не вспоминать. Она сама иногда находит.
Они устремляют тяжелые взгляды в какую-то даль. Там кладезь тяжелых знаний. Они знают, что у них однажды было и что они потеряли.
Я встречался с ней в баре «Секстант», говорит Чарли.
С Синтией?
С Син.
Почему «Секстант»?
Потому что он немного в стороне. На него просто так не наткнешься. Знаешь, в основном мы просто сидели и говорили.
В основном это просто нож мне в сердце, Чарли.
Вот звуки ночи, как та слышится в терминале в порту Альхесираса:
бормотание ночного трафика с прибрежной дороги – как гудение безнадежной молитвы по дальним краям жизни,
какой-то почти детский крик экзотической птицы в задрипанных пальмах перед торговым центром superSol,
низкое рычание и треск грозы, подходящей все ближе.
Мужчины вываливаются из своего комфорта на дорогу воспоминаний: Баррак-стрит, 1986 год…
Помнишь деньки, когда была китайская жральня «Изумрудная река», Чарли?
Слушай, хватит? Пожалуйста? Мы уже никогда их не вернем, эти деньки, Мосс.
Сколько там было сестер Сунь?
Сунь хуй в чай, Мосс.
Старые шутки – самые лучшие. Их же было пять?
Да будто я считал, Морис. Как же они ходили всей кучей по Баррак-стрит – девчонки Сунь, одна роскошней другой.
Там была Тина?
И там была Дебс.
Дебс – это старшая? Еще то ли три, то ли четыре. Вот кого надо благодарить за многие наши сны в те дни, а, Чарли?
За наши горячие и потные сны.
А знаешь, что хуже всего, если вспомнить?
Что же?
Рисковые. Которые согласились бы, но ты так и не подошел. Побоялся.
Все мы о чем-то сожалеем, Морис. Когда становимся джентльменами в возрасте.
Чарли, может, ты еще узнаешь любовь.
Может, да. Та миленькая медсестра ухогорлоноса из Клонмела. Прямо скажем, она охренеет от восторга, когда я вернусь.
Все проходит так быстро – мгновения кишат, ночи переходят в ночи, гроза уже прямо над головой, и вот на порт Альхесираса обрушивается ливень.
Они вместе поднимают глаза на высокие окна.
Ливень сильный и налетает грозовыми шквалами, и теперь им некуда податься, кроме как на улицы портового города.
Они вдвоем идут через терминал. Чарли несет сумку «Адидас» и от души подволакивает ногу. Они выходят в теплый ночной воздух и под натиск горячего дождя. Морис прищуривает здоровый глаз и прикидывает, насколько силен ливень. Они идут по подветренной стороне здания, чтобы не промокнуть мгновенно.
Это у нас один из главных талантов, Морис. У нас как у людей.
Какой же, Чарли?
Идти поближе к зданиям, чтобы не промокнуть.
В этом мы мировые рекордсмены, мистер Редмонд.
Эта врожденная грусть есть у всех старых портов. Когда мы ходим по воде, дух может воспрять. Дороги и узкие холмистые улицы уже скользкие от дождя. Цвета светофоров размываются и плывут. Ирландцы прячутся под навесом билетного агентства перед портом. Тряпки поблекших плакатов – пропавшие без вести. Паромы в Сеуту и паромы в Танжер. Ирландцы уставились в дождь над Гибралтаром.
Я бы никогда не смог стать для нее тем, кем был ты, Морис.
Чарли?
Меня бы никогда не рассматривали всерьез и надолго, понимаешь?
Не надо об этом.
Эх, да вообще-то как бы надо.
А я не хочу, Чарли.
Они смотрят в разные стороны. Над штабелями контейнеров расплываются прожекторы. Из-за них хмуро нависает старый, темный, угловатый город – он уже вымер на ночь. Морис Хирн считает разы, годы, когда он здесь был проездом. Память взбрыкивает, и как из ниоткуда в нее впархивает Карима. Ее глаза, которые горели жизнью и ждали его в ночи, пока он не проснулся, и тогда он повернулся и уложил ее в кровать, шептал заговоры в ее чресла.
Как тут остаться в своем уме, Морис.
Да никак, Чарли.
То бишь сейчас такая ночь, которая прям испытывает на прочность.
Чарли Редмонд зло зыркает на небо. Небу есть что порассказать. Дождь мечется и скулит, и Чарли с угрюмым выражением пытается его прочесть. Чарли влюбился в Синтию с первой же встречи. Когда она метнула в него свою улыбку, он был на седьмом небе.
Ебать-колотить. Почти тридцать лет назад.
Чо-чо, Чарли?
Через плечо.
Прошлое – оно нестабильное, подвижное. Оно ворочается и переделывается. Там, позади, все может перевернуться и измениться. Впервые Морис заговорил с Синтией воскресным вечером на Баррак-стрит. Тогда в воздухе разлилась великая неподвижность – церковные колокола ее не пронзали, а обрамляли. Он перешел улицу, чтобы обогнать Синтию. Обернулся и улыбнулся, а она – нет.
Не умею я улыбаться, сказал он. Да, Синтия?
Она признала, что да. Ошибкой было в принципе отвечать.
Какая-то ты серьезная для воскресенья, сказал Морис.
Он не отставал от нее по дороге вниз по холму. Спросил, не хочет ли она выпить в баре «Овал». Она сказала, что ей надо домой.
Но мы же прям вылитая пара, сказал он.
