Однажды ночью Пелхэм проснулся и обнаружил: над кроватью нависает голый мужчина и рычит. В спальне было темно, но Пелхэм разглядел руку — от плеча до запястья, с мрачной татуировкой: пламя какое-то, смутный контур ощеренных зубов, оскаленная пасть. Рычание было грозное и неровное — иногда срывалось на визг фальцетом, на трели плача: все интонации всмятку. Джилл тоже проснулась, глянула на мужчину, скатилась с постели и с криком рванулась к двери в коридор. Пелхэм потянулся к лампе на тумбочке, но пальцы стукнулись о тарелку, которой там никак не могло быть. На тарелке лежал нож. Голый застыл в ногах кровати, рычал, нависал: вторгся в дом черной тенью, и значит, Пелхэм должен встать и с ним сразиться, насколько хватит сил, выиграть время, чтобы Джилл успела сбежать, спрятаться, ведь это она ему нужна — он же раздетый… Но мужчина и не подумал гнаться за Джилл, и на Пелхэма не бросился, не атаковал, хотя мог бы, давно мог бы воспользоваться обстоятельствами и оглушить его, запросто, но вместо этого просто стоял и рычал, опустив руки по швам, пряча ладони, и Пелхэм живо подскочил к нему с ножом, вонзил сталь в грудь. Под ребрами у голого что-то хлопнуло, и Пелхэм ожидал ответного удара ножом или даже выстрела, но голый каким-то образом промахнулся — практически в упор, а промахнулся, ну и ну — и Пелхэм ударил ножом еще раз, и раздалось «бам» — так бывает, когда, забивая гвоздь, попадаешь в сучок, — и клинок застрял в ребрах. Когда Пелхэм стал расшатывать нож в ране, рык сделался слабее и спокойнее, все слабее, все спокойнее, и тут руки незнакомца спикировали на Пелхэма, мокрые руки ухватили Пелхэма за плечи, словно бы помогая ему сохранить равновесие, устоять на ногах, не упасть, и из раны на груди хлынула кровь, потекла, теплая, по животу Пелхэма. Ребра неожиданно высвободили нож, и, мигая, включился светильник на потолке, а Пелхэм отвел руку с ножом для нового удара и увидел благодаря яркой вспышке: еще совсем пацан, красивый, здоровяк, голова бритая, татуированный донельзя, дыра в груди истекает воздухом и пузырящейся кровью; увидел, но не опустил руку. Шея пацана под подбородком лопнула, Джилл вскрикнула снова, в глаза, ослепляя, брызнуло горячее — кровь, а руки пацана вцепились в Пелхэма, обняли, притиснули, и они оба повалились на пол и только на полу расцепились.
Еще вслепую — глаза заливала какая-то теплая лужа — Пелхэм стал нащупывать простыню. Босые пятки парня колотили по деревянному полу, колотили что есть мочи, точно он карабкался к вершине невидимого холма. Пелхэм утер кровь с глаз. Джилл плакала. Парень вскоре затих с открытыми голубыми глазами, повсюду вокруг тела — красные отпечатки ног. Через анус и рот извергались ветры. До самого конца ни слова не сказал, только рычал.
Потом Пелхэм несколько недель гадал: откуда на тумбочке взялся нож? На тумбочке, где ножу никак было не место, и, как нарочно, в ту ночь? Пелхэм припоминал предшествующие дни, отматывал ленту воспоминаний от момента убийства, воссоздавал час за часом — искал нож. На ночь он давно уже не ест — боится изжоги, значит, нож принес не для того, чтобы чистить яблоки или резать сыр. Правда, на днях они принимали гостей: посидели небольшой компанией за виски и копченой индейкой, и он прилично набрался: может, ему взбрело в голову закусить на сон грядущий назло изжоге, и он принес нож, но тут же отрубился? Но тарелка была пустая, ни следа еды. А днем раньше они ездили ловить форель на Спринг-ривер: туман в низинах, полные корзины микижи… Снасть какую-то собрался чинить, возможно ведь такое? Срезать клубок спутанной лески, подправить блесну, заделать дырявую сеть… или сделать какое-то другое таинственное дело по хозяйству, а какое — совсем из головы вылетело.
Дом заполонили полицейские. Пелхэм жил среди лесов и лугов, но недавно стал считаться обитателем Уэст-Тейбла: административные границы города расширили; и вот теперь городские полицейские — кто в форме, кто в штатском — громко топали, наклонялись взглянуть на парнишку, изучали загаженный пол. Пелхэм сидел на кровати рядом с Джилл. Первое время его трясло — пока дожидался полицию, заставлял себя не смотреть на раны, на открытые глаза, на отпечатки ног, — но тут прорезалось удивившее его чувство, подкралось врасплох: мерзкое торжествующее злорадство, звериная радость: «Смотрите все, на меня напал безымянный захватчик, мы дрались до последнего вздоха, и вот мой недруг лежит убитый в честном бою». Иногда мужчины мечтают о таком моменте, шансе на освященное обычаями насилие, часе, когда дозволено отпереть клетку и выпустить спящую внутри тебя тварь, чтобы наелась досыта. Полицейский в клетчатой рубахе и бейсболке с эмблемой «Кардиналз» спросил:
— Куда завалилось его оружие?
— Темно было.
— Чем он был вооружен?
— Загляните под кровать, что ли.
— А знаете, он там у вас внизу насрал, на кожаное кресло.
