Однако в последнее время, когда Анна спокойно опускалась на колени перед Богоматерью и произносила молитву, ей становилось тревожно. Несколько раз она вдруг отрывала глаза от четок и быстро оглядывалась, но убеждалась, что рядом никого нет. И все же это чувство оставалось: это неопределенное, вызывающее дрожь ощущение, будто кто-то наблюдает за ней. Сегодня у нее снова возникло такое ощущение. Анна стояла на коленях, перебирала пальцами бусы четок и, находясь совсем одна в часовне Святой Девы, шептала:
– Богородица Дева, радуйся, благодатная Мария, Господь с тобой…
Тогда все и началось. Медленно, жутко. Из теней, окружавших ее, незаметно подкрадывался туман, окутывал колонны и постепенно поглощал ее. Ей пришлось прекратить чтение молитвы. Там кто-то был. Сегодня она ощущала это сильнее, чем вчера. Анна уставилась на свои четки. За многие годы четки, когда-то принадлежавшие ее бабушке, стали блестящими. Четки были сделаны из импортного перламутра, а звенья между бусами – из чистого серебра.
Анна подняла глаза.
Какая-то тень метнулась и слилась с чернильной темнотой, но Анне удалось заметить, как сверкнули коричневая ряса, опущенный и закрывший лицо капюшон, скрещенные руки. Анна снова уставилась на свои четки и боязливо продолжила молиться:
– Да святится имя Твое. Твое царство придет. Твоя воля осуществится на земле так…
Она снова застыла. Он был здесь, наблюдал за ней. Это был тот чудной монах, глухонемой, печальная история жизни которого была известна каждому прихожанину, как ему хватило смелости в такую суровую зиму бежать от нацистов из уничтоженного монастыря и просить помощи и убежища у отца Вайды.
Но почему он шпионит за ней? Анна обернулась второй раз, и, к ее великому удивлению, монах не стал скрываться. Он стоял неподвижно, будто подвешенный в туманном свете свечей, такой таинственный, точно средневековый призрак, и смотрел на нее из-под низко опущенного капюшона. Она с удивлением уставилась на это явление, напоминавшее призрак из древнего прошлого. Казалось, Анна ждала целую вечность, и, когда монах шагнул к ней, она вскочила на ноги.
– Что тебе угодно? – прошептала она, сжимая четки, словно те служили ей зашитой.
Этот человек ничего не отвечал, а просто приближался, почти скользил к ней. Она стояла прикованная к месту, готовая закричать, как вдруг немой монах поднял руки к голове и отбросил капюшон.
Не веря своим глазам, Анна широко раскрыла рот. Это лицо изменилось до неузнаваемости. Оно исхудало и стало бледным, выросла борода, волосы были коротко острижены с тонзурой на самой макушке. Но она знала, что глаза, эти пугающие голубые цвета василька среди лета глаза, она видела раньше.
Воцарилось молчание, длившееся, казалось, целую вечность. Глухонемой монах печально смотрел на нее. Анна Крашиньская наконец обрела голос и прошептала:
– Ганс…
Ян Шукальский не на шутку испугался, когда в его кабинет резко вошел гауптштурмфюрер Дитер Шмидт. Этот человек ворвался во главе свиты прихвостней с автоматами «Эрма» в руках. Глаза гауптштурмфюрера гневно сверкали, и доктор встал.
– Герр гауптштурм…
– Заткнитесь! Садитесь и слушайте, что я вам скажу! Доктор, который никогда не видел, чтобы Шмидт давал волю своим эмоциям, сел в полном недоумении. Без всякого вступления комендант гестапо передал ему новость, полученную из Кракова.
– Если бы вы мне не были нужны для предотвращения расползания этой эпидемии, – произнес он сквозь стиснутые зубы, – я бы приказал расстрелять вас на месте за то, что вы дали такому произойти!
Пока нацист говорил, напряжение у Шукальского спало. Он никогда не видел страха на лице гауптштурмфюрера. На такое зрелище стоило посмотреть.
– Шукальский, я буду считать вас лично ответственным за любое нарушение моих ограничений. Все поезда, которые обычно идут через этот город, опечатают, и они здесь не будут останавливаться. Станция будет закрыта.
Он бросил на стол военную карту и, не снимая перчаток, рукой указал на красный круг.
– Большая часть транспорта будет объезжать этот район. Некоторым поездам придется ехать через город. Но они не остановятся. Все, что производят фермы, не должно покинуть этот район.
Ян Шукальский, не веря своим глазам, смотрел на карту. Зофию очертил круг радиусом в двадцать километров. Круг был красного цвета, а это означало, что он столь же надежен, как крепостная стена. И Дитер Шмидт ему фактически говорил, что город надлежит оставить неприкосновенным.
– Я размещу посты на всех дорогах, ведущих из города. Посты получат приказ стрелять в каждого, кто попытается покинуть город без моего особого разрешения.
Шукальский уронил руки на колени. Он пытался скрыть свое волнение.
– Вы отвечаете за размещение всех необходимых предупреждений и информацию о том, что должно делать население, чтобы избавиться от заразных вшей. Это понятно?
– Да, – спокойно ответил доктор.
Дитер Шмидт закончил свою речь, выпрямился и свирепо взглянул на поляка.
– Шукальский, вам не следовало доводить дело до этого.
– Да, герр гауптштурмфюрер.
Оба не сводили глаз друг с друга, затем главный врач больницы тихо спросил:
