Фабиан пожал плечами и любовно подкрутил кончики своих усов – водилась за ним такая привычка, когда у него не было готового ответа.
– Тогда это прекрасное начало для нашей скаковой конюшни. Я еще не выбрал цвета для жокеев. Какие вы предпочитаете?
– Те, что в синяках. Черный и синий.
Он раскатисто рассмеялся:
– Весьма рад, что вы наделены чувством юмора. Скучно иметь дело с мрачными людьми.
– Можно мне узнать, во сколько же обошлось это животное?
– О, безусловно. Шесть тысяч долларов. Прошлой осенью на пробежке эта лошадка немного повредила себе ногу, поэтому продавалась по дешевке. Но ее наездник, старый мой друг, – похоже, у Фабиана друзья по всему свету и во всех профессиях, – заверил меня, что сейчас она в полном порядке.
– В полном порядке, – машинально повторил я. – А куда еще вы вложили мои деньги?
Фабиан снова подкрутил свои усы.
– Случился и такой грех, – кивнул он. – Надеюсь, вы не чересчур стыдливы.
– В меру, – ответил я, вспомнив отца и его чтение Библии. – А в чем дело?
– Есть у меня одна знакомая, восхитительная француженка. Я обязательно навещаю ее всякий раз, когда бываю в Париже, – он мечтательно улыбнулся, видимо, представив себе эту очаровательную француженку. – Она интересуется кино. Говорит, что в свое время была актрисой. Теперь она продюсер, занимается производством фильмов. Ее старый поклонник ссужает ее деньгами для этого. Но он жмот, как я понял. Сейчас у нее в разгаре производство одного фильма. Очень неприличного. Я бы даже сказал, исключительно непристойного. Мне показали отдельные кадры. Гм… чрезвычайно забавно. Вы знаете, какую прибыль дают эти фильмы? Скажем, такой порнофильм, как «Глубокое горло», сделанный в Америке?
– Понятия не имею.
– Миллионы, браток, миллионы! – мечтательно вздохнул он. – Моя француженка дала мне прочитать сценарий. Весьма грамотно состряпано. В выдумке им не откажешь. И очень возбуждает. Хотя в целом достаточно невинно. Обстановка изысканная, декорации – просто шик, словом, всего понемногу на любой вкус. Сочетание Генри Миллера и «Тысячи и одной ночи». Моя подруга – кстати, она же и режиссер фильма – приобрела сценарий за бесценок у одного молодого иранца, которого не пускают обратно на родину. Расходы она уменьшила до предела, но все же постановка может влететь в копеечку. Хотя некоторые фильмы подобного рода обходятся менее чем в сорок тысяч долларов. А такая классика, как «Глубокое горло», стоила порядка шестидесяти тысяч. Одним словом, моей француженке не хватало пятнадцати тысяч долларов.
– И вы, конечно, пообещали дать ей.
– Совершенно верно, – лучезарно улыбнулся Фабиан. – В благодарность она предложила мне двадцать процентов прибыли.
– И вы согласились?
– Нет. Я выговорил двадцать пять процентов, – сказал он с той же лучезарной улыбкой. – Я могу быть другом, однако прежде всего я деловой человек.
– Фабиан, – пожал я плечами, – просто не знаю, смеяться мне или плакать?
– Со временем начнете улыбаться. Это по меньшей мере. Так вот, сегодня у них просмотр отснятых кадров. Мы приглашены, и я уверен, что это произведет на вас большое впечатление.
– Никогда еще в своей жизни не видел порнографического фильма, – развел я руками.
– Никогда не поздно посмотреть, – заверил меня Фабиан. – А теперь, – с живостью предложил он, – давайте пойдем в бар и подождем там Лили. Она должна вскоре прийти. Скрепим нашу сделку шампанским. Я угощу вас таким завтраком, какого вы еще никогда не ели… А после завтрака отправимся в Лувр. Вы когда-нибудь были в Лувре?
– Я лишь вчера впервые приехал в Париж.
– Завидую: у вас все впереди.
Только мы распили бутылку шампанского, как в бар вошла Лили Эббот. Фабиан представил меня как старого знакомого из Сан-Морица. Она и виду не подала, что мы когда-либо встречались.
Фабиан заказал вторую бутылку. И чего они все находят в этом шампанском?
В небольшом просмотровом зале нас сидело восемь человек. Ноги у меня ныли от долгого хождения по Лувру. В кинозале стоял застарелый запах табака и пота. Само здание на Елисейских полях было уже обветшалое, со скрипучими старомодными лифтами. В коридорах полумрак, словно люди, часто бывавшие здесь, не хотели, чтобы замечали, когда они приходят и уходят.
Кроме Фабиана, Лили и меня, рядом с нами сидела восхитительная француженка, которую звали Надин Бонер. Сзади в углу притулился кинооператор – седой, усталый старик лет шестидесяти пяти, в берете и с вечной сигаретой в зубах. Он выглядел слишком старым для такого рода работы в кино и все время сидел с полузакрытыми глазами, словно не хотел напоминать о том, что именно он снимал фильм, который мы должны посмотреть.
