И почему бы ей не захотеть, чтобы кто-то проводил ее до дома? Так они могли стать парой, поскольку он мог бы полюбить ее, как, конечно же, любил ребенка. Он был крепко сложен, красив, имел перспективы в жизни, и ее влекло к нему, несмотря на его глупую улыбку. Которую он больше не рисковал на ней пробовать. Влюбиться в него было в порядке вещей. Не так ли? Тем не менее она не взяла его под руку, которую он предложил, а вместо этого погладила свободной рукой Гвиивизенса.
– Пикси, – произнес он. – О, Пикси.
– Патрис. Сколько тебе говорить?
И она бросила на Лесистую Гору острый, как лезвие, взгляд, способный сбрить бакенбарды, если бы те у него были.
Он замолчал.
Она обнаружила, что ведет себя с ним точно с Барнсом. Говорит вещи, которые, как она знала, должны его обескуражить. Игнорирует намеренно согнутую и подставленную руку, бросает безразличные взгляды, когда от нее ожидается восхищенная улыбка. На последней миле пути она призналась себе, что все это, получавшееся у нее очень легко с Барнсом, теперь, когда дело касалось Лесистой Горы, давалось гораздо трудней.
Жаанат не была похожа на учителей, монахинь, священников и других взрослых, показывавших Патрис окружающий мир. Ум Жаанат отличался от других. В ее мышлении не было никаких барьеров, или, возможно, эти барьеры не были теми же, что у белых, или, как вариант, они были невидимы. Белые люди смотрели на таких индианок, как она, и считали их
– Звезды послали нам знамение, – сообщила как-то раз Жаанат.
Патрис уставилась на мать, которая, конечно же, никогда не слышала о метеоритах. Поскольку все было живым, по-своему отзывчивым, способным по-своему сострадать либо по-своему наказывать, мышление Жаанат строилось на том, чтобы относиться ко всему, что ее окружало, с большим вниманием.
Жаанат спускалась с холма с фартуком, полным можжевеловых ягод, когда Патрис и Лесистая Гора подошли к дому. Она бросила ягоды и побежала к ним с перекошенным от страха лицом.
– Мы еще не нашли ее! – крикнула Патрис, увидев, как мать бежит к ним в развевающейся юбке, с растрепавшимися косами и раскинутыми руками. Жаанат обняла ее, так что ребенок оказался между ними. Лесистая Гора опустил глаза. Поки вышел из-за угла дома, неся охапку дров. Он так и остался стоять, застыв на месте.
– Я привезла домой только Мальчика, мама.
Патрис положила Гвиивизенса ей на руки, и Жаанат с опаской взглянула на ребенка, а затем посмотрела критически, выискивая черты Веры. Потом она, не выпуская из рук ребенка, внезапно осела на землю, как будто силы оставили ее. Она молчала, и Патрис знала, что мать будет находиться где-то в другом месте, недоступная, пока не решит вернуться.
– Тебе пора идти, Эверетт, – обратилась она к Лесистой Горе.
Патрис внимательно огляделась по сторонам. Никаких признаков отца.
Лесистая Гора подошел к двери и поставил там ее чемодан. Он многозначительно кивнул Поки, а затем повернулся и зашагал прочь.
Жаанат в конце концов собралась с силами и встала, не выпуская из рук ребенка. Вошла в дом. Первое, что она сделала, – это села и приложила его к груди. Поки этого не заметил, но Патрис стало не по себе. Она спросила мать, почему та это сделала. Неужто она собиралась кормить его грудью? Ведь было очевидно, что у нее не может быть молока. Однако Жаанат сказала, что иногда в старые времена, когда мать ребенка не могла кормить грудью, пожилые женщины могли взять эту заботу на себя.
– И я не настолько стара, – добавила Жаанат. – Мои груди еще не затвердели, как старые высохшие кожаные сумки для трубок[65]. – На чиппева это было всего лишь одно длинное слово. Они обе начали смеяться тем отчаянным высоким смехом, каким смеются люди, когда у них разбиты сердца.
На следующее утро Патрис вышла на дорогу и стала ждать Дорис и Валентайн. Ей не терпелось поскорей оказаться подальше от ребенка, который был отчаянно голоден. Он вопил на полную мощность, и его крик напоминал струю воды, хлещущую из отвернутого крана. Жаанат все еще пробовала кормить его грудью, но также пыталась заставить его выпить процеженный сок вареной овсянки. Поки ушел к школьному автобусу рано утром. На дороге никого не было. Неужели подруги о ней забыли? Патрис направилась им навстречу. Ее мысли метались, приземляясь то тут, то там, словно мухи, а потом уносились прочь.
– Я знаю, – произнесла она вслух. – Знаю, что, возможно, сошла с ума. Но я должна верить, что моя сестра все еще жива. – Она подняла с земли гладкий кусок полупрозрачного кварца и уставилась на него. – Я схожу с ума, – прошептала она и зашвырнула его в кусты.
