Чуть поодаль на разной высоте установлены горящие обручи, и сквозь них с легкостью проскакивают гимнасты, словно не замечая, что они объяты пламенем.
Наконец ты видишь девушку, у которой пламя горит прямо в ладонях. Она лепит из него огненных змеев, цветы – что пожелает. Из руки вылетают сияющие кометы и птицы, вспыхивая и исчезая, словно фениксы.
Она с улыбкой смотрит на тебя, и белые язычки пламени у нее руках, подчиняясь неуловимому движению пальцев, превращаются то в лодку, то в книгу, то в пылающее сердце.
Ничем не примечательный поезд пыхтит через поля, выплевывая в небо облака серого дыма. Черный как смоль паровоз тянет за собой такие же черные вагоны. В вагонах с окнами стекла затемнены, вагоны без окон просто угольно-черные.
Поезд едет тихо: ни свистков, ни гудков. Не стучат и не скрипят колеса, неслышно катясь по рельсам. Следуя без остановок по своему маршруту, он почти не привлекает внимания.
Со стороны он похож на обычный товарный поезд, перевозящий уголь или что-то в этом роде. Поезд как поезд, ничего особенного.
Однако внутри все совсем иначе.
В роскошной обстановке преобладают теплые сочные оттенки и позолота. Почти все пассажирские вагоны устланы мягкими узорными коврами. Бархатная обивка словно позаимствовала рубиновые, пурпурные и кремовые оттенки у закатного неба: сперва сумеречно-бледного, а после наливающегося цветом, чтобы, в конце концов потемнев, засиять звездами.
Коридоры залиты светом множества настенных светильников, их хрустальные подвески мягко покачиваются в такт движению, навевая покой и безмятежность.
Вскоре после отправления Селия надежно прячет книгу в кожаном переплете у всех на виду – на полке среди своих книг.
Вместо залитого кровью платья она надевает другое, которое особенно нравилось Фридриху: жемчужного цвета, зашнурованное черными, белыми и темно-серыми лентами.
Концы лент трепещут у нее за спиной, когда она идет по коридору.
На всех дверях висят таблички с написанными от руки именами, но Селия останавливается возле той, на которой кроме имени нанесены два иероглифа.
В ответ на ее стук тут же раздается приглашение войти.
По сравнению с прочими купе поезда, пестрящими насыщенными оттенками, купе Тсукико, кажется почти бесцветным. За исключением пары бумажных ширм, в нем ничего нет. Шторы из шемаханского шелка на окнах пропитаны запахом имбиря и ароматных масел.
Тсукико в красном кимоно сидит на полу. Трепещущее алое сердце в бесцветной клетке.
Она не одна. Положив голову ей на колени и тихо всхлипывая, возле Тсукико свернулась калачиком Изобель.
– Видимо, я не вовремя, – говорит Селия, в нерешительности замирая на пороге.
– Очень даже вовремя, – возражает Тсукико, жестом приглашая ее войти. – Возможно, ты поможешь мне убедить Изобель, что ей сейчас просто необходимо поспать.
Селия не говорит ни слова, но Изобель вытирает слезы и, послушно кивнув, встает на ноги.
– Спасибо, Кико, – говорит она, разглаживая помятое платье.
Тсукико смотрит на Селию, продолжая сидеть на полу.
Изобель подходит к двери и останавливается перед Селией.
– Мне жаль, что герр Тиссен погиб, – шепчет она.
– Мне тоже.
На мгновение Селии кажется, что Изобель хочет ее обнять, но та лишь кивает и выходит в коридор, закрыв за собой дверь.
– Последние несколько часов всем нам показались долгими, – говорит Тсукико после ее ухода. – Тебе нужно выпить чаю, – добавляет она, прежде чем Селия успевает объяснить, зачем пришла. Тсукико усаживает ее на подушку и бесшумно выскальзывает в коридор. Она направляется в конец вагона, где в одном из высоких стеллажей хранятся ее чайные принадлежности.
И хотя это не совсем та чайная церемония, которую Тсукико несколько раз исполняла в прошлом, то, как она неторопливо заваривает две пиалы зеленого чая, действует на Селию успокаивающе.
– Почему ты не рассказала? – спрашивает Селия, дождавшись, пока Тсукико сядет напротив.
– О чем? – улыбается Тсукико.
У Селии вырывается вздох. Интересно, было ли Лейни Берджес так же тяжело на душе, когда они встретились с ней в Константинополе, думает она. Она борется с искушением разбить пиалу в руках Тсукико и посмотреть на ее реакцию.
– Ты поранилась? – спрашивает Тсукико, указывая глазами на шрам на пальце Селии.
– Без малого тридцать лет тому назад меня обязали участвовать в состязании, – говорит Селия.
Сделав пару глотков, она продолжает:
– Ты видела мой шрам, может, теперь покажешь мне свой?
Тсукико с улыбкой ставит пиалу на пол перед собой, а затем, повернувшись, опускает ворот кимоно.
У основания шеи, среди прочих татуировок виднеется полумесяц, в изгибе которого притаился почти незаметный шрам, очертаниями напоминающий кольцо.
– Как видишь, шрамы остаются с нами даже после завершения поединка, – говорит Тсукико, поправляя кимоно на плечах.
– Это шрам от одного из колец моего отца, – говорит Селия, но Тсукико ничем не подтверждает и не опровергает ее слова.
– Как тебе чай? – спрашивает она.
– Зачем ты здесь? – игнорирует ее вопрос Селия.
